Ни-че-го

Это страшно услышать в полночь, но не страшно услышать днём: был когда-то до верха полным, а теперь — да гори огнём
всё, чем жил я до первой смерти (первой смерти... читай "любви").

Те, кто слышат меня — не верьте, —
всё внутри и по сей кровит.

Быть далёким, глухим безумцем, чтобы знать тебя на просвет, чтобы с болью опять проснуться (пролюбив тебя столько лет) — это страшно, поверьте, страшно, но страшнее — проснуться с тем, что ты вдруг оказался стражем своей собственной пустоте.

Через шум городских окраин
и в развалинах декабря
я привычно себя латаю,
но вот это, конечно, зря: ты придёшь и опять разрушишь, вскроешь раны тупым ножом.

(Я тебя полюбил за душу,
но бездушьем я был сражён).

В резонансе с моей потерей,
что, как кляп, не даёт дышать,
из глубин выступает вера, умоляя не делать шаг в беспросветную тьму той бездны,
что защерится мне со дна, предлагая корсет железный,
(раз уж ты у меня — одна, кому сердце вручил без боя; видишь сердце? — оно горит.

Мне не хочется быть с тобою,
да вот чувство сидит внутри,
а за ним ничего не светит — беспробудное ни-че-го).

И на памяти мнимой где-то
мне уже не найти того,
что когда-то меня согрело,
подарив мне надежду на
то, что будет со мной не тело,
а душа, что мне суждена.
*
Это страшно услышать в полночь, так, как страшно услышать ложь; там, где был ты когда-то полным, ты не знаешь, зачем живёшь, и смеётся с тобою бездна, умоляя на первый шаг, где ты станешь совсем железным,

и погибнет
твоя
душа.

3.3.17