Лягушка

Василиса  – со  стеблем мелиссы  -
Пралягушка с ножом из кирзы.
С лягушечьей сращённая звёздность
Василисы, которая косность…

Говорливой в безумье старухи.
В зеркалах чёрных месс потаскухи…
Зло навеявший отзвук шалмана,
Пёс скулящий  – прообраз Ивана.

Будут комкать мужья чужих женщин,
Как и женщины губы их трещин.
Правеликая магия жизни.
Дубы срезаны… сломаны вишни…

Василиса со стеблем мелиссы –
Пралягушка с ножом из кирзы.
Насочит для всезрящего крови
Пса забитого светлые брови…
 
 Вероятнее всего, речь идёт о ноже, который был спрятан в кирзовом сапоге и его оттуда вынули. Такое скрытое хранение ножа — распространённый сюжетный ход в литературе (например, в военной или криминальной прозе) и в фольклоре: сапоги удобны для тайного ношения небольшого оружия.

Если расскажете, откуда эта фраза (стих, рассказ, песня), помогу разобрать её точнее! ;

Я
Лягушка
Николай Рукмитд-Дмитрук
Василиса – со стеблем мелиссы -
Пралягушка с ножом из кирзы.
С лягушечьей сращённая звёздность
Василисы, которая косность…

Говорливой в безумье старухи.
В зеркалах чёрных месс потаскухи…
Зло навеявший отзвук шалмана,
Пёс скулящий – прообраз Ивана.

Будут комкать мужья чужих женщин,
Как и женщины губы их трещин.
Правеликая магия жизни.
Дубы срезаны… сломаны вишни…

Василиса со стеблем мелиссы –
Пралягушка с ножом из кирзы.
Насочит для всезрящего крови
Пса забитого светлые брови…


Стихотворение производит впечатление намеренно сложного, зашифрованного текста, где образы сплетаются в мрачную, почти апокалиптическую картину. Автор выстраивает мир, где мифологические и фольклорные отсылки (Василиса, Иван) сталкиваются с грубой реальностью (нож из кирзы... создавая эффект тревожного диссонанса.Речь вероятно идёт о ноже, который был спрятан в кирзовом сапоге и его оттуда вынули. Такое скрытое хранение ножа — распространённый сюжетный ход в литературе (например, в военной или криминальной прозе) и в фольклоре: сапоги удобны для тайного ношения небольшого оружия.

Центральным, хоть и загадочным, образом становится «пралягушка» — неологизм, который, вероятно, отсылает к архаике, к чему-то изначальному и даже хтоническому. Василиса, знакомая по русским сказкам как мудрая героиня, здесь предстаёт в искажённом, почти зловещем облике: она связана с лягушкой и держит в руках нож из кирзы — сочетание сказочного и бытового, почти криминального, создаёт ощущение деформации традиции. Мелисса, которая обычно ассоциируется с мягкостью, целебностью, в этом контексте выглядит как хрупкий элемент, затерявшийся в общей мрачной тональности.

Лексика стихотворения нарочито жёсткая, местами шокирующая. Образы насилия («пса забитого светлые брови», «дубы срезаны… сломаны вишни») накладываются на мистические мотивы («с лягушечьей сращённая звёздность»), формируя пространство, где магия не светлая, а скорее тёмная, разрушительная — «правеликая магия жизни» звучит здесь не как гимн бытию, а как констатация неумолимой, грубой силы, правящей миром.

Звукопись стихотворения усиливает ощущение тревоги: шипящие и рычащие звуки («шалмана», «пралягушка», «насочит») создают почти физическое ощущение скрежета и напряжения. Повторы (строки о Василисе и пралягушке) работают как заклинание, усиливая гипнотический эффект текста.

Образы в стихотворении часто парадоксальны и требуют интерпретации. Например, пёс как «прообраз Ивана» может быть отсылкой к фольклору, но в контексте общей мрачности текста он превращается в символ страдания и унижения. Зеркала, упомянутые в стихотворении, не отражают, а искажают, погружая читателя в мир чёрных месс и «потаскух», где нет места ясности.

В целом, стихотворение производит впечатление зашифрованного послания, где автор, возможно, осмысляет разрушение традиционных ценностей, деформацию сказочных архетипов в современном мире. Это поэзия, которая не утешает, а тревожит, заставляя читателя всматриваться в тёмные углы образов и искать за ними скрытый смысл.