Бердяев философ вне рамок

*Написано для публичного ресурса политической партии "Другая Россия"


В советское время великого русского философа Николая Александровича Бердяева характеризовали не иначе как "религиозного мракобеса", "реакционного буржуазного философа" и "ярого врага советской власти". Данные характеристики, на мой взгляд, грешат чрезвычайным огрублением, примитивизацией и схематизацией сложных и зачастую противоречивых взглядов этого интереснейшего мыслителя.

Бердяева, конечно, нельзя назвать сторонником большевиков, но точно также Бердяева невозможно назвать и "буржуазным философом". Скорее наоборот: Николай Александрович очевидно был анти-буржуазным философом. Как это ни парадоксально, но неприятие Бердяевым большевизма и буржуазности проистекает из одного и того же корня: идеализма. Бердяеву, с ранних лет увлёкшемуся трудами Гегеля, Канта и Шопенгауэра, равно претили и буржуазный и диалектический материализм. Вот что пишет об этом сам Бердяев:

"Я понял, что революционером я всегда был и остаюсь по тем же причинам, по которым восставал против революции и революционеров. Эта революционность связана с моим персонализмом и моим пафосом свободы. Я окончательно пришёл к сознанию той истины, что дух есть свобода и революция, материя же есть необходимость и реакция, и она сообщает реакционный характер самим революциям."

"Дух есть свобода и революция, материя же есть необходимость и реакция..." - в этой безапелляционной и чеканной формулировке виден весь Бердяев.

Духовное развитие этого бунтаря и вольнодумца было сложным и извилистым. Человек аристократического происхождения, по семейной традиции отданный в кадетский корпус, он тем не менее идёт против воли семьи и избирает путь университетского образования. В пору студенчества Бердяев увлекается идеями марксизма, становится членом социал-демократического кружка, участвует в студенческих выступлениях. За это он был сослан в Вологду на три года. В вологодской ссылке он познакомился с такими незаурядными личностями как социал-демократы Александр Богданов и Анатолий Луначарский и эсер Борис Савинков.

Свою первую книгу - "Субъективизм и индивидуализм в общественной философии"  с критикой философских взглядов народника Н.К.Михайловского - он напишет с марксистских позиций. Вот что говорит сам мыслитель в философской автобиографии "Самопознание", написанной им уже в конце жизни:

"В марксизме меня более всего пленил историософический размах, широта мировых перспектив. По сравнению с марксизмом старый русский социализм мне представлялся явлением провинциальным. Марксизм конца 90-х годов был несомненно процессом европеизации русской интеллигенции, приобщением её к западным течениям, выходом на большой простор. Я был очень антинационалистически настроен и очень обращён к Западу. Маркса я считал гениальным человеком и считаю и сейчас. Я вполне принимал марксовскую критику капитализма. Марксизм раскрывал возможность победы революции, в то время как старые революционные направления потерпели поражение. У меня была потребность осуществлять в жизни свои идеи, я не хотел оставаться отвлечённым мыслителем. Всё это в совокупности толкало меня в сторону марксизма, в который я никогда вместиться не мог"

Вскоре бердяевское увлечение марксизмом сойдёт на нет. Первой ласточкой можно назвать сборник "Проблемы идеализма", в котором, помимо Бердяева, поучаствовал ряд выдающихся русских мыслителей таких как П.Б.Струве, С.Н.Булгаков и С.Л.Франк, переживших схожую эволюцию взглядов.

Выступив своим манифестом против крайностей вульгарно понимаемого материализма, многие из них тем не менее оставались сторонниками социализма и даже более того - религиозной идеалистической революции (в случае Бердяева - так называемого "нового религиозного сознания"). Показателен пример философа Сергея Булгакова, долгое время носившегося с идеей так называемого "христианского социализма".

Окончательной точкой размежевания перечисленных мыслителей с русскими социал-демократами стал знаменитый сборник статей о русской интеллигенции - "Вехи", авторы которого вполне очевидно выступили в нём с позиций конституционного демократизма. В.И.Ленин в свойственном ему полемическом стиле в своей разгромной рецензии назвал эту книгу "энциклопедией либерального ренегатства":

"...остаётся несомненный факт, что "Вехи" выразили несомненную суть современного кадетизма. Партия кадетов есть партия "Вех".
<...>
Авторы "Вех" выступают как настоящие идейные вожди целого общественного направления, давая в сжатом наброске целую энциклопедию по вопросам философии, религии, политики, публицистики, оценки всего освободительного движения и всей истории русской демократии. Назвав "Вехи" "сборником статей о русской интеллигенции", авторы сузили этим подзаголовком действительную тему своего выступления, ибо "интеллигенция" выступает у них на деле в качестве духовного вождя, вдохновителя и выразителя всей русской демократии и всего русского освободительного движения. "Вехи" — крупнейшие вехи на пути полнейшего разрыва русского кадетизма и русского либерализма вообще с русским освободительным движением, со всеми его основными задачами, со всеми его коренными традициями."

Современный же историк Модест Колеров утверждает, что "именно они, "веховцы", их пример, их прецедент, породили в русской послереволюционнной реальности идейные течения национал-большевизма, сменовеховства и евразийства". Любопытно, что идеолог русского национал-большевизма Н.В.Устрялов был именно что членом партии кадетов.

Но вернёмся к внешней канве биографии Бердяева: в 1913 году философ пишет антиклерикальную статью "Гасители духа", направленную против Священного Синода, за которую его приговаривают к вечному поселению в Сибирь. Однако Первая мировая война отсрочивает приведение приговора суда в исполнение, и Бердяев снова отправляется в Вологодскую ссылку, в которой и пребывает вплоть до свержения самодержавия.

В период между освобождением и высылкой из страны Бердяев развивает бурную деятельность: пишет множество статей и книг, в числе которых такие важные его труды как "Смысл истории" и "Смысл творчества", и основывает так называемую "Вольную академию духовной культуры", в рамках которой устраивались всякого рода лекции, семинары и публичные собрания.

Данная деятельность закономерно заинтересовала большевиков. По утверждению Бердяева, на его лекциях всегда присутствовал агент ЧК. Два раза философ был арестован и даже допрашивался лично Дзержинским. Во время допроса Бердяев произнёс длинную речь, в которой пытался сформулировать по каким "религиозным, философским, моральным основаниям" является "противником коммунизма". По утверждению философа, речь Дзержинскому понравилась своей прямотой. Любопытны слова, которые, опять же по утверждению Бердяева, произнёс Дзержинский во время допроса: "Можно быть материалистом в теории и идеалистом в жизни и, наоборот, идеалистом в теории и материалистом в жизни".

Особенно интересно для нас участие Бердяева (статьи "Россия и Великороссия" и "Оздоровление России") в издании журнала "Накануне", выходившего в Москве весной 1918 года. Известный исследователь национал-большевизма Михаил Агурский писал об этом еженедельнике: "Можно высказать предположение, что именно в его атмосфере была подготовлена будущая позиция Устрялова, Ключникова и Потехина, ставших впоследствии основателями "сменовеховства". Действующим редактором еженедельника был не кто иной как Николай Устрялов.

В 1992 году Бердяева снова арестовывают и после недельного пребывания в стенах ГПУ философа извещают о том, что он высылается из Советской России за границу. Бердяев стал одним из многих членов так называемого "Философского парохода". Это было собирательное название для двух рейсов немецких пассажирских судов, доставивших из Петрограда в Штеттин (Германия) более 160 высланных из Советской России оппозиционных представителей интеллигенции.

В годы Перестройки, когда тщательной и тенденциозной ревизии подвергались все аспекты советского прошлого и настоящего, "Философский пароход" сделали своего рода символом "убийства большевиками русской культуры". На самом деле, учитывая исторический контекст, высылка за границу была довольно гуманной мерой по меркам того жёсткого времени. Высылка за границу была альтернативой расстрелу пособников контрреволюции. Так что точнее будет сказать, что большевики таким образом сберегли выдающихся деятелей русской культуры. Любопытно почитать, что пишет об этом сам Бердяев:

"Когда меня высылали из советской России, мне сказал любопытную фразу мягкий и сравнительно культурный коммунист К. Он был председателем Академии художественных наук, членом которой я был. "В Кремле надеются, что, попав в Западную Европу, вы поймёте на чьей стороне правда". Это должно был значить, что я пойму неправду капиталистического мира.<...> Мне не нужно было быть высланным в Западную Европу, чтобы понять неправду капиталистического мира. Я всегда понимал эту неправду, я всегда не любил буржуазный мир.<...> После переезда в Западную Европу я в эмоциональной подпочве вернулся к социальным взглядам моей молодости, но на новых духовных основаниях. И произошло это вследствие двойной душевной реакции - реакции против окружающего буржуазно-капиталистического мира и реакции против настроений русской эмиграции."

После высылки Бердяев ненадолго поселяется в Берлине, а затем до конца жизни перебирается в парижский пригород Кламар. Все эти годы он активно работает, семь раз номинируется на Нобелевскую премию по литературе, знакомит Европу с наследием русской философской мысли (вполне можно сказать, что Европа судит о "загадочной русской душе" по Бердяеву и Достоевскому), оказывается в центре европейских философских дискуссий, сильно влияет на становление французского экзистенциализма, публично выступает против нацизма и фашизма (в отличие от некоторых других русских философов-эмигрантов, таких как Ильин или Мережковский, позволявших себе выражать симпатии и Муссолини и Гитлеру).

Во время Великой Отечественной войны Бердяев публично поддерживал Советский Союз. В автобиографии он пишет:

"Вторжение немцев в русскую землю потрясло глубины моего существа. Моя Россия подверглась смертельной опасности, она могла быть расчленена и порабощена. Немцы заняли Украину и дошли до Кавказа. Поведение их в оккупированных частях России было зверское, они обращались с русскими как с низшей расой. Это слишком хорошо известно.<...> Я всё время верил в непобедимость России. Но опасность для России переживалась очень мучительно. Естественно присущий мне патриотизм достиг предельного напряжения. Я чувствовал себя слитым с успехами Красной Армии. Я делил людей на желающих победы России и желающих победы Германии. Со второй категорией людей я не соглашался встречаться, я считал их изменниками. В русской среде в Париже были элементы германофильские, которые ждали от Гитлера освобождения России от большевизма. Это вызывало во мне глубокое отвращение. Я всегда, ещё со времени моей высылки из России в 1922 году, имел международную ориентацию советскую и всякую интервенцию считал преступной. Я никогда не поклонялся силе, но силу, которая была проявлена Красной Армией в защите России, я считал провиденциальной. Я верил в великую миссию России."

Великому русскому философу посчастливилось увидеть освобождение Парижа от оккупации и триумф Советской армии в Берлине. Он умер в марте 1948 года в Кламаре за письменным столом в своём рабочем кабинете, до самого конца продолжая работать. Незадолго до смерти выпустил книгу с характерным названием "Царств Духа и Царство Кесаря".

Бердяев, как сказано выше, был сложным и противоречивым мыслителем. Его сложно запихнуть в какие бы то ни было рамки. Больше всего Бердяев ценил свободу человеческого духа. При этом он всю свою жизнь оставался настоящим русским патриотом и искренне считал, что исторический путь России лежит не по пути с западными капиталистическими цивилизациями. При всех его сложных взаимоотношениях с советской властью, при всём его противоречивом отношении к русской революции, он тем не менее находил в себе силы признаваться:

"Советскую власть я считал единственно национальной русской властью, никакой другой нет, и только она представляет Россию в международных отношениях. Это не значит, что я всё в ней одобряю. Я, в сущности, никакой власти не люблю и никогда не смогу полюбить. я всегда не любил великих мира сего. Эмоционально у меня есть анархические симпатии. Но это не значит, что я отрицаю необходимость государственных функций в жизни народов. Во мне вызывает сильное противление то, что для русской эмиграции главный вопрос есть вопрос об отношении к советской власти. Между тем как я считаю главным вопросом вопрос об отношении к русскому народу, к советскому народу, к революции как внутреннему моменту в судьбе русского народа. Нужно пережить судьбу русского народа как свою собственную судьбу. Я не могу поставить себя вне судьбы своего народа, оставаясь на высоте каких-нибудь отвлечённых либерально-демократических принципов."

Из всего творческого наследия Бердяева стоит выделить прежде всего книгу "Истоки и смысл русского коммунизма". Она была задумана и опубликована как реакция на многочисленные статьи в иностранной прессе, по словам Бердяева, искажавшие "историю идейной и религиозной борьбы в России в революционную эпоху" и была адресована западным читателям, малознакомым с русской историей.

Данная книга представляет собой, скажем так, духовную историю русского общества на протяжении почти целого столетия. Чаадаев, Герцен, западники, славянофилы, Белинский, Добролюбов, Чернышеский, Писарев, нигилисты, народники, анархисты, Бакунин, Кропоткин, Михайловский, Ткачёв - вот лишь малая толика имён, встречающихся на страницах этой книге. И каждому Бердяев даёт собственные, порой поразительно прозорливые, порой весьма спорные, но неизменно блестящие и любопытные характеристики.

Доцент кафедры философии МПГУ, анархист по взглядам, Пётр Рябов в своей крайне тенденциозной и грешащей огрехами и неточностями статье о Бердяеве тем не менее справедливо пишет:

"Преодолевая привычные клише, Бердяев показывает религиозное начало в русском атеизме, самодержавное начало в русском революционаризме (и наоборот - революционное начало в самодержавии), переход гуманизма в бесчеловечность и превращение позитивизма в символ веры...
Споря и не соглашаясь с Бердяевым по многим "частностям" и "оценкам", нельзя не признать его бесспорной правоты в главном - констатации колоссального накала экзистенциального напряжения, религиозной исступленности, поляризованности жизни и мысли, бескомпромиссности, невероятной жизненной энергии и безудержного максимализма, характеризующих русскую культуру XIX века. Без этого просто невозможно понять грандиозную драму Революции, ставшей главным всемирным событием ХХ века и явившейся порождением всех этих противоречий, столкновений, надежд, бескомпромиссных упований и проклятий"

По Бердяеву русская социалистическая революция была глубоко национальным явлением. Она долго вызревала в глубине русской истории; она была обусловлена особенностями русского национального характера и складывающихся веками хозяйственных отношений и представлений народа о справедливости; она была следствием глубоко присущего нашему народу мессианского самосознания. В своей характеристике личности и деятельности Владимира Ильича Ленина Бердяев вырисовывает перед нами образ, не побоюсь этого слова, подлинного национал-большевика:

"Русская революция универсалистична по своим принципам, как и всякая большая революция, она совершалась под символикой Интернационала, но она же и глубоко национальна и национализуется всё более и более по своим результатам. Трудность суждений о коммунизме определяется именно его двойственным характером, русским и международным. Только в России могла произойти коммунистическая революция. Русский коммунизм должен представляться людям Запада коммунизмом азиатским. И вряд ли такого рода коммунистическая революция возможна в странах Западной Европы, там, конечно, всё будет по-иному. Самый интернационализм русской коммунистической революции – чисто русский, национальный. Я склонен думать, что даже активное участие евреев в русском коммунизме очень характерно для России и для русского народа. Русский мессианизм родствен еврейскому мессианизму. Ленин был типически русский человек. В его характерном, выразительном лице было что-то русско-монгольское. В характере Ленина были типически русские черты и не специально интеллигенции, а русского народа: простота, цельность, грубоватость, нелюбовь к прикрасам и к риторике, практичность мысли, склонность к нигилистическому цинизму на моральной основе.<...> В нём черты русского интеллигента-сектанта сочетались с чертами русских людей, собиравших и строивших русское государство. Он соединял в себе черты Чернышевского, Нечаева, Ткачёва, Желябова с чертами великих князей московских, Петра Великого и русских государственных деятелей деспотического типа. В этом оригинальность его физиономии. Ленин был революционер-максималист и государственный человек. Он соединял в себе предельный максимализм революционной идеи, тоталитарного революционного миросозерцания с гибкостью и оппортунизмом в средствах борьбы, в практической политике.
<...>
Ленин настаивал на оригинальном, нацонально-своеобразном характере русской революции. Он всегда говорил, что русская революция будет не такой, какой представляли её себе доктринеры марксизма. Этим он всегда вносил корректив к марксизму. И он построил теорию и тактику русской революции и осуществил её. Он обвинял меньшевиков в педантическом следовании марксизму и отвлечённом перенесении его принципов на русскую почву.
<...>
Как это парадоксально ни звучит, но большевизм есть третье явление русской великодержавности, русского империализма, – первым явлением было московское царство, вторым явлением петровская империя. Большевизм – за сильное, централизованное государство. Произошло соединение воли к социальной правде с волей к государственному могуществу, и вторая воля оказалась сильнее."

В этом труде преобладают вообще свойственные Бердяеву эсхатологические настроения и любовь мыслителя ко всякого рода историософским умствованиям, но это не отменяет того факта, что перед нами весьма занимательный, глубокий, прозорливый, местами даже невероятно прозорливый, к тому же написанный в блестящей афористической манере философско-публицистический труд, заслуживающий самого пристального внимания.

Недаром Бердяев был одним из любимых философов Егора Летова.