зарисовка

наступает блаженное оцепенение и дрожь, тисками схватившая мои предплечья от шершавого языка, нежно проходящего по лоснящейся черной шерсти, оставляющего тонкую дорожку и мокрый блеск на столь чудной инь-янь границе живого трепещущего тела животного

меня смешит и забавляет это полусонное, на автомате выполняемое действо;
с полуприкрытыми веками, но с метафорической резвостью, неотступностью и тщательностью, свойственной реставратору картин, предположим, эпохи ренессанса, символ чувственной красоты, мощи в тесном переплетении с грацией и тонким изяществом продолжает воспитывать во мне чувство безмерного восхищения

белые антенки усов, контрастирующие с общей гаммой пушистости и полнотой абсолютного черного, щекочут нагло подставленную икру, отчего зарождающееся сладкое, можно сказать, по набокову, откровенное книжное, тянущее чувство раздается теплом по всему телу; это сравнимо с послевкусием пралине или с оставшейся на руках лёгкой примесью солоноватого пота в золотистых нитях нуги после вязкого, несколько терпкого приема выдержанного горьковатого порто