Пазлы. Галка

Зачем они назвали её галкой, страшной черной птицей? Этот вопрос мучил её, сколько Галка себя помнила. Повзрослев, но оставшись пожизненно астеничным ребенком, неизменно вызывающим острое желание окружающих накормить, она часто вспоминала как, ещё беззубую, юная мама с мягкими коленями, большой грудью и полными руками, кормит мясом. Отрезает кусочек отварной говядины от серой глыбы, покоящейся в большой эмалированной чашке, красной в белый горох, немного отбитой с краев, отправляет в рот, долго жует и, скатав губами маленький колобок, отправляет двумя пальцами в жадно открытый клювик, запрокидывает кудрявую голову и заливисто смеется, глядя как Галчонок блаженно жмурится и причмокивает...
Вкуснее не было потом ничего. И мамы не было. Галка не помнила, как, но она вдруг исчезла.
Папа, худой вечный мальчик с карими глазами печального теленка, будил её, робко перебирая крохотные пальчики, тихонько поглаживая золотистые кудряшки, вытаскивал из теплой норки и нёс на горшок. Неумело натягивал колготы, собирая их гармошкой, всё время путался, так что спереди оказывалось два шва, охал, пытался переодеть, и иногда даже у него получалось. Жарил омлет: взбивал вилкой пару яиц с молоком; нарезал зачерствевший за ночь батон аккуратными кубиками и бросал в чашку с гоголем-моголем, чтоб намокли; ставил на газ старую сковородку в черной корке нагара, похожей на каракулевую шубу бабы Даши. И через три минуты Галка за обе щеки уплетала завтрак, пока папа старательно собирал непослушные кудряшки в смешной хвостик.
Шли в садик, вернее шёл папа, а без умолку трещавшая на своем, на птичьем, который постепенно всё больше становился похожим на человечий, нарезала круги, будто отец был Юпитером, а она его шестьюдесятью тремя спутниками, причём одновременно. В детсадовской раздевалке, по поводу вынужденного расставанья, случалась традиционная "печалька", однако папа смело прогонял ее обещанием сходить за вкусной конфетой.
В саду был ужасный чай с молоком, холодный серый какао, отвратительные толстые рожки и ненавистные щи с квашеной капустой. Играть было интересно, но лежать щекой на сложенных лодочкой ладошках целый тихий час - выше её сил, поэтому Галка старалась почаще болеть.
Плохо было только сначала, когда поднималась температура под сорок, и отец маялся рядом, меняя на её лбу мокрую холодную салфетку, подозрительно пахнущую дедом Яшей в день получки.
По два раза на день (утром, до работы, и вечером, когда с сумками, купленной по дороге снеди, тащилась из районной поликлиники, в которой служила врачом) являлась соседка снизу, тётя Аня, прикладывала блестящий ледяной кругляшок и просила дышать, а потом не дышать, и опять дышать. Доставала волшебную металлическую коробочку со шприцами и иглами, набирала, разводила, опять набирала, выпускала забавный фонтанчик и делала Галке болючий укол, заранее заполучив молчание в обмен на право обладания пустым флаконом из-под пенициллина.
Приезжала баба Даша с ведром свежих яиц, заботливо обёрнутых в куски газет, и петухом, беспомощно торчавшим когтистыми ногами из допотопной дермантиновой сумки. Кормила горячим бульоном с золотистыми каплями куриного жира, зазывно переливающимися в тяжелой серебряной ложке с основательной чернёной ручкой, украшенной вензелями. Поила горячим молоком с мёдом и сливочным маслом, противно приторным. Скороговоркой приговаривала про "бедную девочку, кровинушку ненаглядную, сиротку болезную..."
Иной раз с ней случался дед Яша. Похожий на сказочного гнома, он чуть доставал бабушкиного плеча, был неотразимо лыс, глянцевую сферу массивного черепа(мечты антропологов)обрамляли длинные чёрные волосы, сморщенное лицо украшали кустистые брови, а глаза были карие, то ли папины, то ли печального телёнка.
Дед не говорил. Нет, он не был глухонемым, просто любил молчать. За себя и за него прекрасно справлялась бабушка. А он лишь кивал согласно или отрицательно мотал головой, довольно крякал либо недовольно бубнил что-то нечленораздельное себе под нос, который тоже был презабавным, напоминал утиный клюв и формой, и размерами.
Галка не особо огорчалась, когда выходные заканчивались, и баба с дедой возвращались в свой городок, где их ждала работа.
Она старательно болела воспалением легких не из-за пополнения грандиозной коллекции склянок от таблеток и порошков, и даже не из-за ненавистного тихого часа в садике. Главное, самое желанное, случалось во время таких её болезней: отец брал на заводе больничный, оставался дома и играл с ней в "свои железки", как, презрительно скривив губы, называла все эти прекрасные разноцветные детальки бабушка, периодически орудуя тряпкой в папином секретере, где они хранились.
В те, памятные дни, из его недр извлекались деревянные ящички, разделенные перегородками на маленькие и большие комнатки, в которых жили нарядные транзисторы, крохотные лампочки, всевозможные переключатели, увесистые магниты, без числа - гайки, болты, прокладки и прочая мелочь. Ставилась благая цель: навести порядок. Но на самом деле, ящики вытаскивали, чтоб поиграть в войнушку. Из самых крупных болтов и гаек собирали танки и артиллерийские орудия; из тех, что помельче - пулеметы; из транзисторов строили укрепления. И ничего, что само сражение, когда вражеские армии встречались в честном бою, длилось несколько минут, зато подготовка к войне занимала почти весь день.
Однажды пришел момент, когда Галка поняла, что болеть уже нет смысла. В тот день в их квартиру и в привычную жизнь вошла, чтоб остаться навсегда, соседка, тётя Аня.
Она как-то просочилась между ней и отцом, примелькавшись за историю Галкиных болезней. Женщина умела убеждать, была настойчива, но терпелива и добра.
И однажды, когда болеть с ней осталась тётя Аня, Галка поняла, что решение отца пристроить её в надежные руки, чтоб самому пропасть на своем заводе, окончательно и бесповоротно.
- Это очень удобно, - комментировала потом радостное событие бабушка, - Дитё вылечит, нас всех вылечит, себя вылечит... И квартиру её, трёхкомнатную, можно сдать в хорошие руки, всегда будет под присмотром. Или продать.
Тётя Аня теперь приходила с авоськами каждый вечер, занималась профилактикой, засовывая в кривящегося и отплёвывающегося Галчонка мерзкий рыбий жир и устраивая каждое утро пытку контрастным душем. Отец перестал жарить омлет с хлебом и картошку с салом. Пища превратилась в здоровую, полезную, но абсолютно несъедобную. Квартиру снизу продали, очень удачно, по мнению всё той же бабушки, психотерапевту с женой и дочкой. Причём, дочка новых жильцов, Дашка, весьма кстати, оказалась Галкиной одногодкой.
Всё лето девчонки просидели в полисаднике, под окнами, в компании ещё двух соседок подходящего возраста. Шили одёжку на целлулоидных голышей, мастерили нехитрую мебелишку из опустошенных загодя спичечных коробков. У них была одна общая тайна: они знали, что в пять вечера закрывалось КаБэО. Спустя несколько лет им открылось, что это волшебное трезвучие было аббревиатурой и означало "Комбинат Бытового Обслуживания". Но уже тем самым летом кто-то (кто именно - уже никто и не помнил) разведал, что без четверти шесть разбитная бабёнка Таня, в синем халате и цветастом платке, наполняет рыжие от ржавчины контейнеры не только бесполезным мусором, но и необходимыми, как воздух, юным портным, обрезками всяких-разных тканей.
Чаще всего среди пакетов, обрывков бумаги, сплющенный пирамидок из-под молока, уютных клубков пыли и ниток покоился обычный штапель, мятый поплин, скучная шерсть. Случались и особенные щедрые на улов дни, когда попадались прохладный на ощупь шёлк и тёплый драп. Но все охотились за модными трикотином и кримпленом. А высшим пилотажем считалось извлечь из мусорки обрезок шикарной парчи или искусственного меха, размером хотя бы с ладошку.
Сезон охоты закончился 31 августа, домой позвали рано. В этот вечер тётя Аня отмывала Галку особенно тщательно. Безжалостно дважды намылила мочалкой тщедушное тельце с торчащими лопатками, добела выгоревшие за лето кудряшки смазала желтком и ополаснула уксусом для блеска, несмотря на шумные протесты и недвусмысленные угрозы, а руки с темными арками, венчающими самый край ноготков, заставила самостоятельно тереть щедро намыленной щеткой.
Последовавшее за вечером утро оказалось ещё более безрадостным. Тётя Аня растолкала Галку очень рано. На столе уже дымилась склизкая овсянка, а на стуле призывно белел кружевной фартук.
Кануло в лету беззаботное и безответственное детство. Обещало ждать на школьном пороге, но потерялось в первый же день.
И - началось!
Нудно, на одной ноте, порой срываясь на фальцет, звучал голос первой учительницы, Тамары Петровны. Галка так и не смогла понять, почему им, первоклашкам так настойчиво пытались внушить, что она - "вторая мама".
Галка помнила мягкие коленки и кудри "первой", а ещё - яркий, легкий, распахивающийся на тяжелой груди халатик. Поэтому ей было трудно смириться с унылым видом "второй": со стоптанными туфлями, откровенно демонстрирующими уродливые шишки над большими пальцами; с бессменным суконным платьем мышиного цвета; с тремя чёрными пуговицами под угловатым воротником, вечно оттопыренным то вправо, то влево; со скучной черепаховой оправой; с толстыми стеклами, через которые глаза Тамары Петровны казались крохотными бусинками, в цвет платью. Но самым отталкивающим элементом образа была, венчавшая её, грандиозная хала, собранная из чёрных волос, толщиной подозрительно напоминавших конские.
Именно за вынужденным созерцанием "второй мамы", как-то вдруг к Галке пришёл вопрос: а куда девалась "первая"? Вернувшись из школы и дождавшись отца с работы, она не дала ему снять пыльные ботинки, а потащила мимо стеклянной двери кухни, за которой мельтешила, накрывая на стол, новая хозяйка, в свою комнату. Отец насторожился: ведь дочь с появлением Ани уже давно не обнимала его так порывисто, обвивая худющими веточками рук чуть посеребренную ранней сединой голову и уткнувшись носом в колючую щеку.
- Что случилось, Галчонок? - спросил он, тихонько поглаживая любимые кудряшки.
Она мотнула головой, стряхивая его большую ладонь, и уставилась, не мигая, вкручиваясь зрачками в его глаза. С минуту молчала, а потом прошептала:
- Где моя первая мама?
Что-то странное случилось с лицом отца в эту секунду. Оно словно постарело на десять лет: скорбные борозды легли над переносицей, глаза подались в глубину глазниц, носогубные складки обозначились резко.
Он боялся этого вопроса много лет, но дочь не спрашивала. Страхи спрятались, и лишь сейчас вырвались наружу затравленным джином. Вдруг мелькнула догадка, и он с надеждой произнес:
- Тебе не нравится Анна?
Медленно разбивая слова на слоги, словно перед ней был тот, кто умел понимать смысл сказанного, лишь читая по губам, она терпеливо повторила:
- ГДЕ МО-Я МА-МА?
Сколько бессонных ночей он прокручивал эту ситуацию, заготавливая ответ для своего несмышленого птенчика! "Мама уехала в командировку", "мама скоро приедет", может что-нибудь про "задание партии"...а когда пришёл момент истины, растерялся. Беспомощно повисло молчание, не окутывая, а словно протискиваясь меж двух тел. Она, по-бабьи великодушно, протянула подсказку:
- Умерла?
Отец сгорбился, став много ниже, и выронил тихо:
- Да.
- Почему?
- Когда-нибудь ты вырастешь, и узнаешь, - в тот момент он словно отгородился расхожей фразой, словно металлическим оставом медицинской ширмы с белыми полотнищами, от собственной дочери. Но это было легче, чем рассказывать о единственной любимой женщине, которая ярким весенним днём погибла рядом с домом, на их тихой улочке, под колёсами грузовика, едва успев оттолкнуть от себя коляску со спящей Галкой.
Жена умерла мгновенно, распластавшись на сером асфальте, обняв его руками, как крыльями. А чуть поодаль, также раскинув крылья, лежала мёртвая птица. Галка.
Кто-то кричал, выбежали соседи, позвонили в скорую и милицию, тётя Аня забрала коляску с полуторагодовалой девочкой к себе.
Смяв женщину и солнечный пейзаж, грузовик не остановился.
Но водителя нашли в тот же день на просёлочной узкоколейке, в паре километров от города. Восемнадцатилетний паренёк, с ещё свежими следами пубертатного периода в виде акне на бледном лице, сидел в кабине. Остекленевшим взглядом он уцепился в пространство перед растрескавшимся паутиной лобовым стеклом со следами успевшей свернуться крови, а сведёнными (как в предсмертной агонии) пальцами - намертво врос в оплетённый кружевом из разноцветных проводков руль. Бензобак ЗИЛа был пуст.
Анализ, подлинность которого проверяли с особым пристрастием, показал, что шофёр был абсолютно трезв. А потому присяжным пришлось поверить: за мгновение до аварии, когда машина свернула на ту самую злополучную, тихую улицу, где произошёл наезд на женщину с коляской, произошло лобовое столкновение грузовика с птицей. Галкой.
Несчастный случай был квалифицирован судом как "убийство по неосторожности".
+++
Слёз не было. Но яркая картинка мира семилетней девочки вдруг раскололась, и изнутри стройной конструкции неожиданно выпала важная деталь.
Внешне это было незаметно, все шло своим чередом: утро вползало склизкой кашей; фартук на стуле, чаще чёрный, изредка белый; Тамара Петровна, с трудом переплетя на необъятном животе кисти, вращает в такт монотонному чтению диктанта большими пальцами; Аня с авоськами; папа с железками; бабушка с яйцами; дед с перегаром...
Галка тянулась к небу, вырастая скачками то из формы, то из колгот, то из совсем новых, купленных прошлой осенью с запасом туфель.
И никто не знал, что она изо всех сил старалась поскорее стать взрослой.
Февраль 2015 - декабрь 2019