Три дяди Феди Сказка для самых немаленьких

I.

Давным-давно прижились у большой реки в недреманном лесу три дяди Феди: старшой - дядя Федя Михалыч, Середний - дядя Федя Иваныч, да с ними младшенький - дядя Федя Иваныч тож, только не боярин, а певун. Жили они наливаючи, беды бледной не знаючи, а леса стояли чуткие вокруг до самого неба.
Дядя Федя Михалыч, старшой, правду сказать, всё прихварывал, фантазировал да приговаривал: "Всё человеческое болит во мне, всё Божеское смердит и наружу просится!" На это дядя Федя Иваныч середний, боярин, брезгливо нацеживал: "Только не в хоромине, не в палатах, дядя Федя! Я вас просил бы нижайше, выйдите на свежий воздух, там и смердячествуйте, себе во здравие, а нам в утешение!"
Дядя Федя Михалыч иной раз взбрыкивал, в капризные припадки пускался, не пойду, дескать. Но детина он был смирный, хоть и в каторге побывал. Вставал с постельки послушно, брал её с собою, памятуя расслабленных жителей всех времён, да и шёл на воздушек. А там принимался сажать деревья, горестно поясняя: "Безлесят Россию, говорят, что коли дерево посадишь, так уж долго не проживёшь. А вот мы и посадим, и поживём ещё. Да и в картишке, или в прочее в Рулетенграде сыграем!", - но на последних словах своих дядя Федя себя самого пугался, крупно оглядывался и мелко крестился.
Были свои причуды и у дяди Феди Иваныча середнего, у того, который боярин. Да и то сказать: кто же среди нас без придури да без странностей? Почитал себя дядя Федя середний многодумным молчуном. По этому поводу, себе в подкрепление, имел он девиз, искусивший в последующие века множество девиц: "Мысль извлечённая есть нож!", - так он говаривал. Потому-то некоторые прыщавые молодцы из будущего считают дядю Федю середнего отцом кесаревых сечений и из носа кровотечений, но об этом вы, детушки мои немилые, узнаете, когда подрастёте и совсем поглупеете, а покуда слушайте дальше.
Пора нам теперь вспомнить и про дядю Федю младшенького, про певуна подзаборного да пьяницу необорного. Вы уж и сами, без меня, знаете, что о младшеньких всегда у людей забота особая. Так и с дядей Федей Иванычем младшеньким было, любили его старшие дяди Феди без памяти, до полного склероза, так сказать. И было за что. Ведь в долгие зимние поночевья он певал дивным голосом такое родное и народное, что куда там ямщикам-прощелыгам!
Вот прикинется, бывало, что горло першит, каркнет вороном, харкнет Чехом чахоточным, а потом и гаркнет:
"жить по-волчьи не всем достаётся
Над верлибровой узкой рекой!"
Старшие дяди Феди тут размаслятся, захихикают, предстанет перед их бессмысленными взорами сочинитель этой чуши, Николенька, сосед, живущий в трёх тысячах вёрст, если напрямки к нему через лес чапать. И таким живёхоньким встанет ферт и хлыщ этот, что хоть пуговицы на сюртучишке его нечистом рви. Егозит, пританцовывает, не садится. И знают дяди Феди, что лютая болезнь в нём сидеть мешает (практическая практология она называется), и жалко им Николеньку, а всё-таки смешно. Дядя Федя старшой ещё и злорадничает в тайне от самого себя, не может забыть кое-какие игрища в деревеньке Панаево-Братаево. Там, видите ли, дядю Федю Михалыча от карт норовили разгорячить не то Ховроньей, не то Авдотьей какой-то, а после открылось, что она полюбовница Николенькина и нарочно в ход пущена ради выигрыша.
А тем временем дядя Федя Иваныч, молодчик певучий, уже затягивал: "Про Бухтияра разбойника". Дядя Федя Михалыч тут приосанивался, вспоминал каторжан Кызылмарина Митьку да Староверова Родьку, гордился, что он сам, лично, указал им тропки ко спасению. Но слёзы выворачивались из глаз у дяди Феди Иваныча боярина. Вспоминал он трёх жён своих, жалел о том, что не всех довелось ему узаконить, шептал: "Ангел вялый, примешь ли меня?" А ещё шептал стыдливо: "У герцога бородатого было семь, и ничего зазорного, а мы, бояре, вишь ты, родом не дотягиваем, так нас уж и за трёх попрекают! Эх, социальная неучтивость!"


II.

Так и проживали разлюбезные мои дяди Феди: об годы ножки вытирали, столетия под головы клали да вечностью покрывались. Только случилось раз в метельную декабрьскую несусветицу: запел вдруг дядя Федя младшенький: "Вниз по матушке".
Дядя Федя середний нахохлился: "Зачем это? в какой такой низ, в какие такие матушкины укромности? Экий непокой к ночи!"
Встревожился дядя Федя Михалыч, прислушался: "Нет, не человеческое это во мне заныло, не божеское попахивает, тут иное что-то!" Послушал да как завопит поперёк песни: "Дабеда, братья, душа живая в лесу пропадает!"
Тут и остальные дяди Феди смекнули, точно молния их в селезёнку жальнула: "Дабеда!"
И впрямь, нехорошее, студёное приключилось в лесу. Вы ведь помните, забулдыги какучие-плакучие, сказку про Машу и трёх медведей? После того своего домушничества девочка Маша зареклась даже к опушке подходить, а не то что по грибы-ягоды на тайные маковые плантации в лес захаживать. И всё шло своим чином, выдали Машу замуж: сперва за старого, потом за блудного, а уж в третий раз она сама, по любви, за министра пошла. И стала она уже не Маша, а мамаша, так уж водится.
Только от судной трубы да от трубной судьбы не спрятаться, видно. Сделали мамашиного министра управляющим лесного хозяйства и пришлось им в ту зиму всей семьёй отъехать в самую чащу по казённой, знамо дело, прихоти.
Вот вышла мамаша на широкий двор, похотелось ей в добросердечии её постравливать кутёнка и котёнка.  Шалит, подзадоривает дротиком подхвостные питомцев области, а дабеды близкой не чует.
Подлетели в ту пору к широкому двору злоехидные ветры, те самые, что обыкновенно дуют с западной стороны. По дороге сорвали они с проезжего горемыки шапку вместе с головушкой непутёвой. В полёте шапка изловчилась да и растаяла лёгким туманцем, одна голова ветрам осталась, а какой же от неё прок! Вот и рассвирепели летуны дутые и обрушились на мамашу для вымещения своей неудачи шапочной. Подхватили, погнали снежинкой в леса недреманные.
Воет котёнок, мяучит кутёнок, да только нет в том подмоги мамаше.
Однако мамаша была ещё бабочка хоть куда, сказала себе присказку из самого детства своего проказливого: "Не дают промашки Машки!", да и перекусила ветреную лапу, ту, что держала крепче прочих. Заскулили ветры, выронили Машу-мамашу.
Упала она в чащобу снежную в ночь безбрежную, хорошо ещё, что жива покуда.
А дяди Феди уже бегут, поспешают. Ведёт их Дядя Федя Михалыч, старшой, значит. Трясётся, благоматом исходит: "Это он, враг, безликий реквизитор, узнал я его, братья!"
Младшенький усомнился по недоумию: "Как же ты его узнал, коли он безликий?" Дядя Федя Иваныч середний урезонил: "Породу по походке видно, Федюлька!"
Добежали, обступили, привечают, чаю из термосов наливают наперебой. Дядя Федя середний даже подсчитывать стал в уме: "Не блеснуть ли среди бояр удачливостью, не хапнуть ли мамашу в четвёртые голубушки?" Но на дядю Федю Михалыча, на старейшего, видать, нешуточная милость излилась, прозорлив стал так, что самому смешно и страшновато: "Брось и думать с министершей каламбурничать-мурмурничать, Феодор!" "Ну и ладно!" - насупился для порядка дядя Федя середний, а сам и рад, обрыдли ему эти узы-узилища, похоти вместилища.
Спасена мамаша, на широкий двор доставлена. Министр так уж рад, что зубищами скрежещет, словесами тайными полыхает, да виду не показывает - тоже порода, знать.
В полдень пробудились мамашины спасители в министерских хоромах. "Требуйте у меня, люди непотребные, чего каждый из вас пожелает!" - возгремел лесов управляющий. "Могу собрание сочинений каждому устроить, могу младшенькому все граммзаписи восстановить!" "застеснялись, забоялись худшего и горшего три дяди Феди: "Грамм - это хорошо, только бы без записи. Мы бы выпили на посошок да и к себе подались, выпили бы ещё, да ещё подались, да и в третий раз бы выпили, а уж больше ты нас, образина из лимузина, вовеки бы не увидел!"
"Благонравы, истинные простодухи добродетельные! Согласен я, хоть и разорительно это - три таких бочки напоить. Ну, уж знайте наперёд министерскую щедрость! Мы и эдаких никчёмных да негодящих не обижаем!"
Помалкивают дяди Феди, только бы ноги унести. Попили, поели да шажком-тишком прочь, покуда от министерских бань порочных не вспотели.
А я бы не смолчала, двинула бы словом и делом в рыло мерзкое министерское! А вы как себя повели бы, детёныши, случайно произведёныши? Расскажите мне поскорее! Понравилась ли сказочка, в которой намёков больше, чем слов?
Ну, устала я что-то от вашей возни и шелеста обёрток конфетных. Я ведь через эфир всё слышу, каждое вякание ваше терзает мне естество. Натрудилась, пойду прохлаждаться. А вы сейчас же за дело! Присылайте к нам в редакцию свои загадки и догадки, а если писать ещё не умеете и делаете это только в подгузники, то нарисуйте для меня подтирки-потешки, я всему буду рада.
Адрес у нас прежний: Константиновский район, город Федин, радио для самых нормальненьких. Маше Бубенцовой.
Всего самого сладкого вашим зубкам гламурчики мои малохольные! До новых бездумных встреч!