Скажут, не пишите о войне!

Родина моя, в часы печали...


Родина моя, в часы печали
Я гляжу, как плавно над рекой
Голубыми вётлами качает
Среднерусский девственный покой!

Спит река, объятая прохладой,
Видят рыбы сны на глубине.
В тяжкий час душевного разлада
Тишиной лечиться надо мне.

Над речным туманом, над осокой
Чуть дрожит рубцовская звезда,
Так поэта вечер одинокий
В слове  отразился  навсегда.

Отчего-то странно тянут душу
Огоньки знакомых деревень,
Здесь поют на майские «Катюшу»
И с гармонью бродят целый день.

А когда засвищут в ночь Победы
Пойменные асы соловьи,
На побывку с неба, до обедни,
Отпускают воинов к своим.

Мужики хлебнут из мятой кружки –
Поминать убитых – не впервой!
И всплакнут, как водится, старушки,
Затянув «Платочек голубой».

Вот и мне, стоящей у осоки
На мостках в желанной тишине,
На душе уже не одиноко,
Только страшно думать о войне...


Детдомовский хлеб

        Моему отцу, композитору А.Г. Флярковскому


Это детство военное делит койку на двух.
Это кровное, генное – что не высказать вслух…
В девять лет одиночество. Серых простынь тоска.
От отца было – отчество и вихор у виска.

А от матери – родинка муравьём над губой,
Обещание «Родненький, я приду за тобой!».
Довоенное прошлое унесли поезда…
Но восходит над Толшмою ночью та же звезда!

На картошке да в валенках – ничего! – проживём.
Это дома ты – маленький, здесь – пока что чужой.
Шли казённые ходики. Тьма. Не видно ни зги.
С чесноком бутербродики, чтоб спасти от цинги.

Ленинградскому мальчику объявили бойкот.
Обвинили запальчиво: «Ты украл бутерброд!»
Исхудавшим былиночкам было ясно до дна:
Хлеб – всем поровну, и'наче не наступит весна.

Все ребята без жалости в рот набрали воды,
И жила в нём до старости боль от этой беды.
И поклялся он истово над письмом от отца
Не горбушку, а истину отстоять до конца.

Эти нормы железные диктовала им жизнь,
Поднимала над бездною и шептала: держись!
Это кровное, генное… Так взрослела душа.
Слабость – каяться в сделанном, если не совершал!

Но с открытостью чистою доверять и прощать,
До последнего истину, как отец, защищать.
Времена незабвенные… Эти бритые лбы…
Это детство военное на прицеле судьбы.


Ленинградка
 
              Памяти моей бабушки, Антонины Михайловны Губиной-Флярковской

Завитками позднего ампира
Стёкла разукрасила зима.
Вымершие гулкие квартиры.
Лютый холод. Утро. Голод. Тьма.
Женщина в обмотках... баба Тоня!
Ты едва бредёшь, не чуя ног,
На твоих руках уже не стонет
Крохотный двухмесячный сынок.
Ты как тень среди других страдальцев –
Еле-еле бьётся жизни нить.
Надо на Смоленском в одеяльце
Младшего в сугробе схоронить!
Скрыты звёзды напрочь туч рогожей...
Времени река не льётся вспять!
Бабушка, ах, если б было можно
Вам тепла и хлеба передать!

...путь домой лежит в январской стыни,
Ни собак. Ни галок. Ни огней.
Да вовек твоё святится имя
В беспощадной памяти моей...


Рыбка


«Горе и радость!» – она сказала,
Руки ему положив на плечи.
В небе смеркалось, и гул вокзала
Смысл доносил, но слова калечил.
«Радость и... что?» – он спросил с улыбкой.
Ветер косынкой плеснул – и нету!
«Я приплыву к тебе белой рыбкой,
Белой, запомни мою примету!»
«Шутишь... о чём ты сейчас шепнула?»
«Радость, любимый, во мне бушует!»
Вместе шагнули из тьмы и гула,
Он одесную, она – ошую.
Вместе купе обживали с толком,
Вместе чаёк с земляникой пили...
Он с батареей ушёл за Волхов,
Ну, а её под Москвой убили.
Нам не понять, деловым и ушлым,
Как это страшно – навек расстаться!
Как это – ночью бессонной слушать
Белую рыбку, слегка за двадцать...


 Рио-Рита


Зацветает заячья капуста,
Спорит с ветром белый первоцвет.
Сил у здешних бабушек негусто,
А дедов давно на свете нет.

Нынче за раздатчицу – Танюша,
Завтра в смену – Клава-каланча.
Нынче не спеши, спокойно кушай,
Не ругнут в столовой сгоряча.

Здесь добавки – редко кто попросит,
Но мечтать над кашей здоровы
Марь Иванна, Капа, тётя Зося –
Три пансионерки, три вдовы.

Русская, хохлушка и еврейка –
Три соседки, словно до-ре-ми,
Три листа иссохших, серых шейки,
Боль войны хлебнувшие детьми.

У одной отец пропал под Клином.
У другой – закрыл бойца в обстрел.
Третий – в синем небе над Берлином
Чёрной свечкой, падая, сгорел.

В День Победы – торт, кино, тюльпаны.
На ночь – корвалол и капотен.
Слёзы хохотушки Марь Иванны...   
Три кровати с тумбами у стен.

Каждый день – один огромный праздник.
Разговоры близкими полны...
– Правнук тёти Зоси – вот проказник!
– Только б им не выпало  войны...

На троих у корпуса скамейка.
– Надо жить, девчата, хоть умри!
Русская, хохлушка и еврейка.
Звуки довоенной «Рио-Ри...»


«Псков-Москва»

Эх, Россия... сёла, огоньки,
В сизом небе жёлтые дымки
Изогнулись, что хвосты кошачьи ...
Тянутся болота и леса...
Убранное поле, голоса
Стай последних кличут или плачут.
Зов могу я только угадать
Из окна вагона... Снова гать...
Семафор над лентою дорожной...
Станция с окошками в резьбе...
Малая зарубка на судьбе,
Тихий вздрог предчувствия под кожей,
Память крови – это ли не чушь?!.
Но когда едины все пять чувств
В странном узнавании и боли,
Понимаю: потому жива,
Что ломаю сердце на слова,
Словно хлеб октябрьской юдоли...
Здесь ложится горечь на уста,
Здесь обычный счёт идёт от ста
Километров и потерь военных...
Молчаливо катится состав,
И на север тянутся места,
И комком в груди – стихотворенье...
Порхов, Локня, Жижица... Двина
На маршруте точкою видна.
Чуть мелькнёт, и вот – уже разлука...
Псковщины предзимняя тоска
В ломоте у правого виска
И стоянка на Великих Луках.


Скажут, не пишите о войне!


Скажут, не пишите о войне!
Всё уже и сыграно, и спето,
Всё давно сгорело в том огне,
Есть новее темы для поэта.
Праху – прах, а вишням надо цвесть!
Раз военных будней не видали,
Уберите «родину» и «честь»
В глубь стола, как дедовы медали...

Если ты – поэт, то слух замкни
Для речей опасных и лукавых!
Как тревожны нынешние дни,
Как твои наставники не правы!
О жестокой правде лет лихих
Говори, но так, чтоб дыбом кожа.
Написать последние стихи
О войне, поверьте, невозможно…