Маяковский, любовь моя

О Маяковском мне говорить сложно, как всегда сложно бывает говорить во всеуслышание о чём-то глубоко личном, интимном и сокровенном.
Маяковский был моей первой поэтической любовью. Такое не забывается и не проходит впустую. Потом у тебя могут быть миллионы огромных чистых любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят, но первая любовь отпечатывается в твоём сердце, оставаясь самой сильной, самой чистой, самой искренней, самой незамутнённой.
В тот момент, когда я 12-летним юношей открыл потрёпанный томик Маяковского и прочёл про багровый и белый отброшен и скомкан, все прочие поэты перестали для меня существовать. Они и до этого не могли завладеть моим сердцем: от всех этих пушкиных, есениных, блоков и прочих за версту несло мертвечиной школьной казёнщины. А я, как и Маяковский, даже ещё не зная этих его строк, уже ненавидел всякую мертвечину. Маяковского тоже пытались очугунеть и обронзоветь, его портрет висел в школьном кабинете литературы в одном ряду с прочими великими, но в стихах его билось живое любящее страдающее сердце.
Его стихи меня ошеломили, потрясли, пленили и вывернули наизнанку. Они были громогласные, дерзкие, осязаемые, сверхчувственные, ни на что не похожие. Их хотелось по-пастернаковски разучивать наизусть, шататься по городу и репетировать. Я хорошо понимаю чувства Татьяны Яковлевой, писавшей своей матери: "Он такой колоссальный и физически и морально, что после него буквально пустыня. Это первый человек, сумевший оставить в моей душе след".
Я до сих пор не понимаю, как можно не влюбиться в Маяковского сразу, бесповоротно и навсегда. В юности мне хотелось создать машину времени просто для того, чтобы отправиться в Одессу 1913 года и хоть одним глазком посмотреть на ту самую Марию-Джиоконду, Марию Денисову, которой изначально была посвящена поэма "Облако в штанах" и которая отказала Маяковскому во взаимных чувствах. Говорят, что Маяковский в проявлении собственных чувств был напорист и неудержим, и именно это отпугивало от него многих женщин. Позже, ознакомившись с удивительной и насыщенной событиями биографией Денисовой ( эмиграция, возвращение в революционную Россию, служба в Первой и во Второй Конной армиях, три ранения, - Маяковский умел выбирать себе женщин ), я понял, что эта девушка была отнюдь не из пугливых. Так, из опыта Маяковского, я впервые узнал, что женщины - загадочные, необъяснимые и таинственные существа, руководствующиеся некой недоступной для меня логикой.
А ещё чуть позже пришла совсем неприятная мысль: если было бы иначе, если бы Мария ответила Володе взаимностью, может не было бы "Облака в штанах", да и жизнь Маяковского сложилась бы совершенно иным образом. Может быть, не так уж и неправа была другая возлюбленная великого поэта - Лиля Брик - когда с циничной прямотой говорила: "Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи".
Да, Владимир Маяковский, этот человек, чувствовавший себя советским заводом, вырабатывающим счастье, действительно был как-то фатально несчастлив в личной жизни. Не в том смысле, что в его жизни не было женщин, были и много, а в том смысле, что его любовная лодка неуклонно разбивалась об быт. В сущности, все его великие стихи и поэмы о любви, - о неразделённой любви. Или, как в случае с Лиличкой, - о разделённой со всеми любовниками этой роковой жрицы свободной любви. Сердце разрывается, когда читаешь телеграммы Маяковского, в которых он просит Лилю "любить его хоть немножко".
Критики любят писать о том, что Маяковский гиперболизировал в поэзии свои чувства, но мне кажется, что он именно так и чувствовал. "Маяковский всё переживал с гиперболической силой - любовь, ревность, дружбу" - свидетельствует Лиля Брик, которую можно не любить, но в проницательности ей не откажешь. В нём действительно жили громада-любовь и громада-ненависть. Для лирического героя "Облака в штанах" неразделённая любовь стала поводом к отрицанию всего мироздания, для отрицания строя, искусства, религии и мещанской любви. Если в этом мире поэт не может быть счастлив, то этот мир нужно разрушить и переделать. Любовь Маяковского к революции также фатальна и неизбежна, как и его неспособность обрести счастье в "нормальной семейной жизни". Даже если не брать в расчёт его большевистское прошлое, он уже на психологическом уровне был запрограммирован на то, чтобы принять революцию, служить революции, воспеть революцию. Всю свою нерастраченную громаду-любовь он отдавал ей. В сущности, она и была его настоящей любовью и музой.
Маяковский - единственный в мировой поэзии, кому подходит это гордое звание - поэт революции. Сидит на нём как влитое. За четыре года до смерти он побывал в Грузии на собственном поэтическом вечере, где грузинский поэт Паоло Яшвили сказал:
- Грузинские поэты считают Владимира Маяковского величайшим поэтом революции, Октября, рупором и самим голосом Октябрьской революции, а его поэзию - блистательным явлением всей советской культуры.
- Похоже на правду, - улыбнулся Маяковский.
Именно поэтому я не верю современным поэтам, признающимся в любви к Маяковскому. В лучшем случае они любят какого-то искусственного, кастрированного Маяковского-лирика. Негласно господствует представление, что ранний Маяк - это да, это гений, а вот поздний Маяковский с его революционными и сатирическими стихами, с его призывами делать жизнь с Дзержинского, с его воспеванием голодных и нищих с Лениным в башке и с наганом в руке, не говоря уже о славословиях советскому паспорту, - всё это для нынешней буржуазной поэзии неприемлемо, очень уж как-то "совково". Хотя отделять одного Маяковского от другого - всё равно что резать по живому, так же нелепо, как пытаться вычеркнуть советский период из русской истории, делать вид, что его не было, делать вид, что это было ошибкой. В буржуазной России нет ни последователей, ни даже подражателей Маяковского, как по масштабу дарования, так и по революционному содержанию:
- Все поэты, существовавшие до сих пор и живущие теперь, писали и пишут вещи, которые всем нравятся, - потому что пишут нежную лирику. Я всю жизнь занимался тем, что делал вещи, которые никому не нравились и не нравятся...
Современные поэты боятся делать жизнь с Маяковского, боятся политики, боятся революционного пафоса. Современные поэты предпочитают чирикать как перепелы, но уж точно не кроиться кастетом у мира в черепе. Публика ведь не оценит, не задонатит.
Это у Маяковского хватало смелости не церемониться с публикой. Только-только начав выступать, он уже вовсю демонстрировал своё презрение к буржуазному образу жизни:
- Почему вы одеты в жёлтую кофту?
- Чтобы не походить на вас.
Можно ли представить себе современного поэта, размахивающего со сцены кулаками и грозящего "подстричь под гребёнку весь мир"?
Лимонов не зря охарактеризовал Маяковского как "первого панка". Не было и нет в мировой поэзии более антибуржуазного поэта, столь вызывающе презрительного по отношению к мещанству и обывательщине.
И не случайно, что единственным человеком, которого можно рассматривать в качестве продолжателя "дела Маяковского", был главный русский панк Егор Летов. Они бы хорошо смотрелись рядом: самый антибуржуазный и радикальный поэт в советской поэзии и самый антибуржуазный и радикальный музыкант в российской рок-музыке.
Маяковский, как и Летов, не вписался бы в современную Россию, его бы тошнило от неё как от сосредоточия всего того, что он ненавидел. Я вообще не могу вообразить, чем бы он сейчас здесь занимался, в России, которой правит его препохабие - капитал, где бог - доллар, доллар - отец, доллар - дух святой. Это Шнуров сюда прекрасно вписывается, а Маяковский, посылавший к чертям свинячим все доллары всех держав, - нет, никак. Маяковский вообще никуда не вписывался. Всю жизнь его преследовала не столько бытовая неустроенность, сколько неукоренённость в бытии вообще. Богохульник и богоборец, поэт революции, - он воспевал будущее, которое никогда не наступит. Я думаю, что просто не могло быть такой революции, которая была бы для него достаточно радикальна. Р. Якобсон вспоминал, как Маяковский, увлёкшийся теорией относительности и связавший её с концепциями философа Николая Фёдорова, говорил ему:
- Я совершенно убеждён что смерти не будет. Будут воскрешать мёртвых. Я найду физика, который мне по пунктам растолкует книгу Эйнштейна. Ведь не может быть, чтобы я так и не понял. Я этому физику академический паёк платить буду.
Он и в Советскую Россию вписывался-то с трудом. У него всегда находилась куча недоброжелателей, в прениях с которыми он оттачивал свои полемические навыки. И если до революции он намеренно эпатировал буржуазную публику, то после революции его не принимали уже свои.
О, Маяковский был самым остроумным поэтом в русской литературе. Свои полемические навыки он отточил до совершенства, раз за разом сражая наповал своих оппонентов:
- Как вы себя чувствуете в русской литературе?
- Ничего, не жмёт, - отвечает Маяковский.
- Маяковский, ваши стихи не волнуют, не греют, не заражают.
- Мои стихи не море, не печка и не чума!
- На чьи деньги вы ездите за границу?
- На ваши.
- Часто ли вы заглядываете в Пушкина?
- Никогда не заглядываю. Пушкина я знаю наизусть.
- Маяковский, вы считаете себя пролетарским поэтом, коллективистом, а всюду пишете: я, я, я.
- А как вы думаете, Николай Второй был коллективистом? Он всегда писал: мы, Николай Вторый...
Когда критик Лежнёв написал разгромную статью о Маяковском под названием "Дело о трупе", поэт отметил:
- Странное дело: труп я, а смердит он.
За всем этим напускным безразличием, за всем этим каскадом остроумия стояла боль гениального человека, на голову превосходившего своих современников. Поэта, который хотел быть понят своей страной, но, как водится, остался не.
Самое грустное, что все эти нападки и наветы, а подчас и весьма ядовитые укусы продолжались до конца жизни. Маяковского обвиняли во всём, начиная от "непролетарского происхождения" и заканчивая "непонятностью" его стихов. Даже великий Ленин не оценил эстетического новаторства Маяковского и рекомендовал почаще читать Пушкина.
Маяковский принимал это стоически, со своей вошедшей в легенды невозмутимостью, но какая душа может выдерживать это противостояние поэта и толпы, поэта и черни до бесконечности? Ведь рано или поздно наступит та самая амортизация сердца и души. Под конец жизни Маяковский заметно начинает срываться, остроумия ему уже не хватает, сил препираться тоже:
- Верно ли, что Хлебников гениальный поэт, а вы, Маяковский, перед ним мразь?
- Я не соревнуюсь с поэтами, поэтов не меряю по себе. Это было бы глупо, - деликатно отвечает Маяковский на вызывающе хамскую записку из зала.
- Когда у человека на душе пустота, то для него есть два пути: или молчать, или кричать. Почему вы выбрали второй путь?
- Автор этой записки забыл, что есть ещё и третий путь: это - писать вот такие бездарные записки.
Конечно же, вся эта напускная грубость, отточенные полемические навыки были маской, надетой очень деликатным, ранимым и чувствительным человеком для защиты от постоянных нападок. Маяковский был трагически одинок. Да и могло ли быть иначе у поэта, писавшего, что он одинок как последний глаз у идущего к слепым человека? Поэтому он так держался за "своих", за футуристов и ЛЕФ, хотя первое художественное течение давно перерос, а многие, принадлежащие ко второму, были недостойны его. В конце жизни Маяковский исповедовался А.Н. Сереброву:
- Где мой Белинский? Кто - Вяземский? Друзья... У меня нет друзей. А иногда такая тоска - хоть женись! Вот иду в РАПП!.. Посмотрим, кто кого! Смешно быть попутчиком, когда чувствуешь себя революцией... Легко сказать - плюнуть... Я уже не плюю, а харкаю кровью... Не помогает... Лезут... И мне кажется, я уже никому больше не нужен.
Уход в РАПП был как приговор Маяковского самому себе: поэт устал бороться. Но бойкотирование выставки Маяковского новыми "товарищами" из РАППа только подчеркнуло тот факт, что между ними навсегда останется пропасть. Немудрено, что в минуту душевной слабости он выстрелил себе в сердце.
О Маяковском воистину можно сказать, что он был слишком хорош для этого мира. Доминирующими чертами его характера были какое-то фантастическое чувство долга, собачья верность, прямо-таки самурайская этика. Он до конца жизни оставался предан всему, чему присягнул и перед кем расписался в своей любви, начиная от семейства Бриков и заканчивая товарищем-правительством.
Шутка ли сказать: единственный поэт в мировой поэзии, наступивший на горло собственной песне! Единственный поэт, откинувший своё поэтическое эго ради идеи общественного служения, которое было для него принципиальной поэтической и человеческой стратегией:
- Мне наплевать на то, что я поэт! Я прежде всего считаю себя человеком, посвятившим своё перо сегодняшнему дню, сегодняшней действительности и её проводнику - Советскому правительству и нашей партии!
Сложно поверить, что он всерьёз мог бы остаться где-нибудь в Париже с Татьяной Яковлевой:
- Если для Лефа нужно, я немедленно вернусь в Москву и не поеду ни в какие Америки.
- Я всегда склонялся к мысли, что корни моей поэзии неотделимы от русской почвы и, значит, мои стихи на всей обитаемой части земли непереводимы.
А позже он и вовсе зацементировал свой советский патриотизм в стихах, написав: "Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли - Москва".
Над ним смеялись за сочинение рекламы для Моссельпрома, Есенин так и вовсе окрестил его "главным штабс-маляром", а ведь именно в этом и заключалось величие Маяковского. Он занимался чем угодно, если считал, что это идёт на пользу революции и социалистическому строительству, начиная от агитационных стихов и заканчивая плакатами и рекламой. Можно считать сейчас это заблуждением, но в величии души, в силе воли и способности переступать через себя ради чего-то несоизмеримо большего Маяковскому отказать нельзя. Характерно желание Маяковского выпустить поэму "150 000 000" анонимно, характерно и то, что поэму о Ленине он посвятил Российской Коммунистической партии.
Маяковский вложил в это всю свою душу, и мне иногда кажется, что советский флаг - красное полотнище с серпом и молотом - это и есть душа Маяковского. Ведь это он в "Облаке в штанах" писал: "вам я душу вытащу, растопчу, чтоб большая! — и окровавленную дам, как знамя". И как естественны в его устах строки, написанные полтора десятилетия спустя: "Делами, кровью, строкою вот этою, нигде не бывшею в найме, - я славлю взвитое красной ракетою Октябрьское, руганное и пропетое, пробитое пулями знамя!"
Маяковский за сто лет тоже не раз был руганным и пропетым, а пулей он пробил себя сам. Он был не железным, хотя всегда таким казался. Но рядом с его гробом был венок из молотов, маховиков и винтов с надписью: "Железному поэту - железный венок". А его сестра повторяла на похоронах строки из "Облака в штанах": "Мама, скажите сёстрам Люде и Оле, ему уже некуда деться".

Моя Родина - даже не столько Советский Союз, сколько первый её певец. Принимать или не принимать Маяковского? Такого вопроса у меня никогда не было. Мой Маяковский. Я люблю его, люблю, несмотря ни на что и благодаря всему, любил, люблю и буду любить.