Одержимость Клеопатры 18

  (18+)

(Пафос юношеских чувств, сценическое представление, угодное моей душе, герои – Клеопатра и Антоний.)
 
  Одержимость Клеопатры
 
                «Покорствует ему копье стальное,
                Но пал перед моим презреньем он».
                (Шекспир слова Клеопатры об Антонии)

«Копья железные склоняются перед ним. Но пало собственное сердце воина.
К моим ногам. Разбившись о мой, презренья полный, взгляд».
 
    Воистину, велик – и бездушен – тот, кто способен противостоять чарам женской красоты во всей их силе! (Конечно, если в его жилах не течёт иная страсть.)

    То было время величия, могущества и силы Римской империи. Когда люди достигали сияния звёзд, способных затмить не только Луну, но и Солнце. И в этом мире среди простых смертных ещё можно было встретить богов, чья власть над судьбами народов была абсолютной.

    Клеопатра явилась тем божеством, чья жизнь продлевала жизнь Египта. Только эта царица могла противостоять хищному и ненасытному зверю с кровавой пастью в лице Рима. Природа, словно в насмешку над мужской грубой силой, призвала женскую слабость отстаивать независимость Египта, показав миру соблазнительное превосходство женщины над воинами, правителями. Цезарем, Антонием. И как велико было значение этой Царицы, что с её падением перестал существовать Египет и окончилась эпоха эллинизма!

    Да, космично было значение этой Женщины-Солнца! Когда оно закатилось в песках, угас не только Египет — погасла целая греческая эпоха. С её последним вздохом окончился золотой век эллинизма. Мир, осиротевший, погрузился в сумерки. На смену творческому уму пришла суровая тога Рима.

    Судьба Царицы — след кометы, промчавшейся по небосводу древнего мира и оставившей после себя немеркнущий блеск, что пролился в века и по сей день освещает многие души своим магическим сиянием. Царица Египта — ослепительная вспышка величия, ярко озарившая мироздание. Это явление живой богини, перед которой простые смертные превращались в пыль. Это одна из самых ярких звёзд древнего небосклона, звезда, чей свет  не померкнет в веках, а отблеск будет доноситься до будущих поколений,  поражая и вдохновляя юные сердца.

    Да. Судьба Царицы — падение кометы, что, разрывая ткань небес человечества, вонзилась в череду столетий, оставив за собой шлейф из звёздной пыли и легенд. Этот след — магический блеск, пролившийся сквозь века; живое сияние, что и поныне обжигает души, заставляя их тосковать по невозможному — по любви, что сильнее смерти, и по власти, что слаще самой жизни.

    Царица Египта — последнее, отчаянное солнце целой эпохи. Взрыв звезды, озарившей мироздание, чтобы угаснуть, показав миру, какой тьмой станет мир без неё. Она была явлением живой богини, чья улыбка была милостью, а гнев — приговором, перед чьим присутствием железные легионы таяли, а простые смертные были мимолётным тенями и ощущали себя лишь прахом у её золочёных сандалий.

   Она — Плеяда, сошедшая с небосклона, чтобы править среди людей. Одна из ярчайших звёзд, чей свет, преломившись в призме времён, дробится на тысячи искр: в строчках поэтов, в мазках художников, в замирании сердца, услышавшего её имя. Этот свет не померкнет. Он будет доноситься до грядущих поколений не эхом, а тайным зовом — воспламеняя юность дерзкой мечтой: прожить не жизнь, а Легенду.

    Клеопатра — это апофеоз женского превосходства во всей своей дьявольской силе. Это власть самой сути женщины над мужчиной. Квитэссенция. Да, люди томились и блаженствовали под пятой этой прелестной гречанки. А иные – умирали. Но как приятно лицезреть эти мужские, закалённые жизнью, тела, поверженными к ногам прекраснейшей из прекрасных!

    Да. Клеопатра — это дьявольская ипостась женской власти. Апофеоз женского начала. Это триумф самой природы женщины над мужским началом. Не победа в битве – а поглощение. Целые народы томились и блаженствовали под её золочёной пятой. А отдельные жизни — гасли. Целые империи содрогались в сладкой лихорадке у её ног. И как сладостно видеть этих закалённых боями мужей, поверженными не на поле брани, а на шёлковых коврах, к стопам всего одной, пусть и прекраснейшей, Женщины.

    И по сей день где-то в глубинах истории красивейший корабль, обитый золотом и богато украшенный, с серебряными веслами, с Царицей в лёгком одеянии Венеры на борту, в сопровождении златокудрых эротов, под музыку флейт бороздит волны тёплого Кидна...
 
    Божественная, ты прекрасна! Твоё непомерное честолюбие было вознаграждено блистательной и трагической судьбой. Люди падали перед тобой ниц и в благоговейном унижении ждали твоей милости. Все сокровища мира готовы были пасть к твоим прелестным греческим ножкам. Ты была коварной обольстительницей. Природа наделила тебя хитростью, умом, честолюбием и безграничным желанием властвовать. Через тебя Природа наслаждалась собой, и многие угодливо, а иные с восторгом приносили тебе в дар свои жизни — во славу твоего трона!
    Да воссияет вновь твой разум, да вдохнёт жизнь в этот мир плоть, достойную твоей, – во всей красе и искусе! А судьба проведёт своими тайными тропами на трон! Да будешь ты повелевать миром, а люди – с радостью исполнять повеления прекраснейшей из цариц!
               
    Царица древнего Египта,
    Чью жизнь хранит нетленно,
    Для поколений незабвенно,
    В веках преданье манускрипта.
    Ты знать при жизни не могла,
    Что даже тыщи лет спустя,
    Безвестный всем певец
    Тебе подарит сердце
    И вновь на голову твою
    Возложит лавровый венец.
 
    ...Клеопатра вышла на мраморную террасу, залитую лунным светом. Ей было приятно ступать босыми стопами по тёплому, как живое тело, мрамору, ещё хранившему дневное солнечное тепло. Кругом громко стрекотали цикады. И в эту тёплую египетскую ночь, волнующую влюбленные сердца, в эту ночь, говорящую голосами влюбленных, что пьют своё счастье полными глотками, она не могла уснуть. Набросив накидку из белого шёлка, ниспадавшую живописными складками, она вышла вдохнуть ароматы цветущих садов и упоительную свежесть ночной прохлады, доносимую с моря. Её волосы, иссиня-чёрные, как сама ночь, свободно ниспадали до пояса. Мягкая бархатистая кожа ощущала прикосновение шёлка, волнуемого ветром, которому нравилось нежно обнимать царицу: он касался её зрелого тела, скользил меж ног, трепетно целуя смуглую кожу. Клеопатра чувствовала себя раскрепощённой, переполненной силами, подобной благоухающей розе... И всё в ней было прекрасно!
    Над её головой раскинулась безбрежная пропасть мироздания, манящая и бездонная, поглощающая всё своей властью. Из глубин этой мрачной  бездны доносился холодный и таинственный блеск мерцающих и непостижимых звёзд. В этот миг царица ощутила себя такой же одинокой, затерянной звездой в объятиях космического мрака. И – внутри – самой этой всепоглощающей бездной. Её манящие, полные любви глаза магически горели во тьме, излучая таинственное сияние жизни, — казалось, они вобрали в себя всю живительную влагу Нила и устремили её навстречу холодным звёздам...
    Царица разливала вокруг себя сияние красоты – и всё сущее, поражённое, трепетало, благоговейно внимая ей... Она взывала — и всё устремлялось к её чарующему свету. К ней тянула могучая, завораживающая сила, которая разливалась пьянящим дурманом любви и этим подчиняла.
    Как алчущие языки пламени манят насекомых на гибель, как мерцающие в ночи огни пиратской гемиолии заманивают моряков, так Клеопатра притягивала сердца и губила своей властью.
    Царица подошла к краю террасы, к невысокому ограждению, образованному рядом изящных мраморных колонн, перед открывающейся морской и космической бездной. И устремила пронзительный взор ввысь, бросая вызов Вселенной, и почувствовала взаимное проникновение этого внешнего, воинственного мира и её внутреннего, столь же глубокого и непостижимого, мира. Она сознанием, существом пронзила мрак космоса – и ей открылась тайна, поразившая её. Она заглянула в будущее и уловила нить своей трагической судьбы. Затем взглянула в сторону Рима, где морская гладь любовно соприкасалась с небесной, и почувствовала мгновенное возвышение. Тёмные очи засверкали неизъяснимым блеском. Душа озарилась, словно в её глубине разгорался пожар среди тихой ночи. Её наполняло чувство божественного превосходства над этим миром, который она мечтала покорить и подчинить своей воле. Кровь бесшумной волной ударила ей в голову – и от этого её головка закружилась. Восторг затуманил её рассудок. Она впала в безумство гения, одержимого жаждой возвышения. Мысли и образы безудержным потоком понеслись в воображении. Чувство внеземного блаженства разлилось по телу от осознания собственной красоты и могущества. О, это возвышенное состояние счастливого безумства!..
   – О! Как прекрасно жить! Как упоительно вдыхать эту свежесть! Как сладостно осознавать, что этот мир лежит в пыли у моих ног! Этот мир – для меня! 
    Она невольно выставила ножку вперёд и посмотрела на неё.
    – Люди будут мечтать припасть и облобызать пыль с моих стоп, будут, подобно рабам, стелиться у моих ног, а я, может быть, буду милостива к ним… Они — прах передо мной! И сколько чёрной зависти – подле моих ног! Бескрылые, неспособные взмыть, они так и мечтают низринуть и втоптать меня в грязь. Они так и ждут, когда их царица оступится, чтоб наброситься и погубить меня. Но как они дрожат в страхе перед моей плетью! И чем сильнее я стегаю их, тем угодливее они целуют мои руки... Рабы!..
    Но я одна, совсем одна на этом свете! Да, я одна, единственная, независимая, свободная царица, волей которой решаются судьбы смертных. Но я – я буду жить вечно. Как сладка, как упоительна эта мысль, возносящая дух на неведомые высоты! Эта мысль заставляет сердце так биться и трепетать! Да, весь мир вот сейчас торжествует вместе со мной. Он и есть я. Он видит себя через меня, он наслаждается собой через меня. Я — зеркало, в котором он отражается и через которое может соприкоснуться с собой. И во мне отражаются его явления, его изменчивость, мимолётность и неповторимость. Мимолётность... Всё исчезает...
    И в душу царицы закралось трагическое предчувствие роковой неизбежности смерти. Отгоняя эту мысль, Клеопатра подошла к статуе Венеры и нежно коснулась её рукой. В этом прикосновении чувствовалось родство, близость. Богиня любви грациозно возвышалась в грустной задумчивости, непостижимая и влюбленная, и с умилением глядела на богоподобную царицу. Изваяние Клеопатра привезла с собой из Рима, уверенная, что богиня любви покровительствует ей. И в этом она не ошибалась.
   "Все царства – прах, величие – в любви!" — звучало в её душе. И богиня любви покровительствует этому. Клеопатра вспомнила об Антонии:    
    – Милый, наивный Антоний... Он так страстно любит меня, что стал моим рабом, рабом своей безумной страсти. Да, сила женщины – в её всепобеждающей слабости и в той страсти, которую она пробуждает в мужчине. И как он страдает без меня, как мучается! Но почему эта мысль так сладка мне?.. Да, я владею его сердцем, а он слепо выполняет любую мою прихоть. Как он падок и чувствителен! Этот Марс, явившийся словно грозовая туча, он, в сущности, ребёнок, который жадно ловит каждое моё слово, который с нетерпением ждёт моего снисхождения. Пусть ждёт! Пусть жаждет меня! Пусть измучается, изведётся в любовных страданиях! Он, этот воин, пытается завоевать меня всеми силами. Как интересно наблюдать его взлёты и падения. Он принимает разные обличья, перевоплощаясь, — всё, чтоб только быть со мной. Он думает, что победил меня. Наивный. Ты победишь, если я позволю. Твоя победа — это моя милость, моё снисхождение к тебе. Ты – игрушка в моих руках. Я полностью подчиню тебя, заставлю ползать у моих ног. Заставлю целовать мне руки и заглядывать в мои глаза, ища в них прощения! Ты покоришься моей воле. Ты узнаешь, что настоящая любовь начинается со страдания и что эта любовь должна всё прощать. А там я погляжу…
    И эти мысли напомнили ей, как жалок был сегодня он, когда она заставила его склониться перед своим троном. Клеопатра ясно вспомнила ту сцену наедине:
    Гордо восседая на троне – словно над жерлом вулкана, готового извергнуться, – она ожидала Антония. В её глазах сверкали молнии; пальцы вцепились в подлокотники. В глубине фиалковых зрачков рождалась неистовая стихия, дьявольская одержимость ненавистью... влюблённой. И как прекрасны были её живые глаза! В них клубились грозовые тучи, предвещающие бурю...
    Когда вошёл Антоний, царица встрепенулась – все её движения походили на движения разъяренной тигрицы. Лавина гнева вот-вот готова была обрушиться на голову воина. Клеопатра впилась в него взглядом — и он ощутил на себе всю силу её злости. Антоний стоял, не зная, куда деть руки: они то взлетали к груди, то бессильно падали. Царица молчала, но это молчание говорило громче любых слов:
   — На колени! Проси прощения за свою измену!
   Антоний вздрогнул и, повинуясь понятному требованию царицы и чувству  вины, со стыдом, уступая, как влюблённый преклонил колено, возрив моляще на зловещий вулкан, возвышающийся над ним и готовый низринуть на него всю мощь своего гнева. Влюблённый пал пред нею.
   Перед ее блистательным гением он опустил глаза, как провинившийся ребёнок, зажался, оробел и слова вымолвить не смел, лишь жалкий лепет в устах его рождался, он тихо и невнятно что-то лепетал. Как жалок был он перед нею! Пристыженный, как бледный месяц перед юною зарёй! А Клеопатра? Она была прекрасна в безумстве гнева своего! И это придавало сил ей...
    О! Как восхитительно лицезреть превосходство женского начала над грубой мужской силой. Антоний стоял перед её троном подобно укрощенному льву, в смирении поджав лапы и хвост. Он стоял пред нею и покорно внимал её укорам и порицаниям. Теперь в его глазах светилась только любовь, одна любовь и безграничная преданность…  своей Царице. С видимым раболепием сносил он унижения, которые она заставила его претерпеть, и, пресмыкаясь перед её троном, украшал ее женское величие над собой.
  Наконец Антоний поднял глаза, которые говорили словами влюблённого малчика:
 
    О Клеопатра!
    Непостижимая звезда!
    Твоим сияньем
    Я ослеплён и очарован;
    Твоим умом и красотой
    Навеки околдован!
    Люблю тебя! Люблю
    Твой ласково скользящий взор,
    Заманчивые очи;
    Они ласкают нежно душу мне,
    О незабвенная царица ночи!
    Садов цветущих аромат,
    Пьянящих роз благоуханье,
    Тебе одной готов отдать,
    Мое очарованье!
    Ты, словно лебедь белоснежный,
    При взмахе лёгкого крыла
    Запенишь воды голубые,
    Ты величава и проста!
    Твой голос — ласково журчащий ручеек —
    Бежит, переливаясь и игриво;
    Вокруг тебя всегда
    Всё любо так... и всё так мило!
    Прости меня! Прости глупца!
 
    Клеопатра взглянула на него строго, но в её глазах уже светилось прощение. Настроение её менялось быстро, как погода в море. От недавней бури не осталось и следа. Море волнений улеглось и стало спокойным и ласковым... Антоний видел перед собой полные любви глаза… глаза любимой египтянки.
     Клеопатра наклонилась к нему и, улыбаясь, тихо промолвила:
    — Антоний, милый мой Антоний! Сегодня ночью ты будешь услаждать меня, вымаливая своё прощение.
    На что Антоний ответствовал:
    — Царица, я буду опахалом, которое будет ублажать тебя прохладой. Я буду лучом Солнца, который будет гладить твою нежную кожу. Буду морской волной, которая будет обнимать и ласкать твоё тело! Я буду замирать, устами ног твоих касаясь, и буду целовать там, где ступаешь ты, — пусть на моих губах запечатлится прах с твоих ступней. Прости меня! — Антоний нетерпеливо пылал, как влюбленный юноша, готовый положить  жизнь на алтарь любимой... Царицы!
    Клеопатра снисходительно посмотрела на него:
    — Да! Сегодня ночью...
    И Антоний, счастливый, покинул зал...
 
    Так многие достойные мужи становились жертвами блистательных триумфов царицы. Они буквально падали сраженные, украшая её превосходство над собой. И, потерпев поражение, некоторые становились подобны теням, бесцельно блуждаяипо миру, невидимо для её глаз, и вдали, наедине с собой, переживали своё поражение. Жизнь их преломлялась, и они постепенно угасали в небытие...
    А иные в страхе падали ниц перед её троном, желая всем сердцем преданно служить ей и, ища защиты у её ног, утыкали головы к её сафьяновым туфелькам, скрывающим прелестные ножки...
    Какая мука! Перед ней склонившись, не сметь её коснуться, не сметь поднять глаза, не сметь промолвить слова — лишь возле быть и воле быть её послушным!
    А царице нравилось превосходить людей и даже порождать в них ненависть, ощущая своё могущество. Но более всего ей доставляло удовольствие держать их жизни в своих женских ручках, держать и повергать их перед собою ниц…

   Примечание. "Царь царей" против римских традиций: В 34 году до н.э. Антоний провел в Александрии грандиозную церемонию, известную как «Александрийские дары». Он провозгласил Клеопатру «Царицей царей», а их детей — правителями различных территорий . Сам он, будучи римлянином, стал ассоциировать себя с богом Дионисом-Осирисом, супругом египетской богини Исиды, с которой отождествлялась Клеопатра".

    Из редактирования. Клеопатра вышла на мраморную террасу, отданную во власть Луны. Мрамор под босыми стопами был тёплым, как живое тело, вобравшее в себя солнечную память дня – дышащий солнечным забытьем. Кругом, в чёрной упоительной чаше ночи, трещали цикады, наполняя монотонными молитвами, песнями  любви густое время Египта.
    И в эту дышащую любовью ночь, в эту ночь, сотканную из вздохов, ласк и шёпотов, сон бежал от неё. Её сердце билось в унисон с этой скрытой, трепетной и жаждущей, жизнью мира.
    Набросив накидку из шёпота белого шёлка — словно из лунного света, — она вышла вдохнуть ароматы цветущего сада. Шёлк ниспадал живописными складками, и ветер тут же начинал с ними игру. Ему нравилось обнимать царицу, развязывать невидимые узлы, касаться её зрелого тела, скользить между ног, трепетно целуя смуглую кожу — не как подданный, а как дерзкий, незримый любовник.
    Она вдыхала ароматы — пьянящий элексир ночи: тяжёлые души гардений, пряную зелень кипарисов, упоительную, солёную свежесть, доносимую с тёмного лона моря. Её волосы, иссиня-чёрные, как сама вечность, струились по спине живым водопадом.
    Клеопатра чувствовала себя раскрепощённой и свободной. Силы переполняли её, как сок переполняет созревший плод. Она была подобна розе, раскрывшейся в полночь, — благоухающей тайной силой и обещанием.
    И всё в ней было прекрасно! Она была полна красоты тетивы, натянутой до дрожи; волны перед самым подъемом гребнем. Не застывшим совершенством статуи, а опасной, дышащей, готовой к полёту и падению жизнью. Она стояла, слушая, как в её крови звучит та же древняя песня, что и в стрекоте цикад — песня, молитва любви и власти.
    Эта ночь принадлежала ей.
    Она ощущала себя тождеством всего сущего.
    Над её головой зияла мрачная, первозданная утроба мироздания — манящая, бездонная, вбирающая в себя всё сущее своим безмолвным всемогуществом. Из глубин этой холодной пустоты доносилось мерцание звёзд — ледяное и непостижимое, как судьбы богов.
    И в этот миг царица почувствовала себя такой же божественной звездой. Самим светом, борющимся с тьмой. И одновременно — самой этой всепоглощающей бездной, что влечёт и губит. В её груди билось солнце, а в жилах, под смуглой кожей, тёк Млечный Путь из неутолённых желаний.
    И её глаза… манящие, бездонные, горели во тьме, источая саму жизненную силу, – казалось, вобравшую в себя всю плодородную, животворящую душу Нила. И теперь этот поток — живой, тёмный, как египетская ночь, и горячий, как дыхание пустыни — устремлялся из её взгляда навстречу холодным, немым звёздам. Вызовом. Молитвой.
    Она стояла на краю — между террасой и вечностью, между женщиной и божеством, между дыханием ночи и безмолвием космоса. И в этой тишине слышала биение собственного сердца — которое слышится уже тысячи лет.
    Царица разливала вокруг себя сияние самой материи красоты – и всё сущее замирало, пронзённое до немоты. Камни начинали дышать тёплым паром, воздух густел до душистого масла, а ночь, приникнув к её стопам, ткала из собственного мрака покорный бархатный ковёр. Клеопатра взывала безмолвным зовом – и всё, от пылинки до империи, устремлялось к её источнику, лону, – как реки, повернувшие вспять к своему истоку.
    В лоно испепеляющено солнца. А в её глазах – плодородие нильского ила  после разлива,
    Её сила была и в приказах, и в законах притяжения любви, что разливалась, как пьянящий дурман, проникая в кровь сладкой, смертельной лихорадкой, – и подчинение становилось не долгом, а высшим наслаждением — желанной гибелью в её лучах.
    Как алчущие языки пламени манят мотыльков на сладострастное самоуничтожение, как мерцающие в туманной дали огни пиратской гемиолы заманивают мореплавателей на коварные рифы, так и она притягивала сердца. И губила — не отбрасывая в прах, а вознося на высоту, где дышать можно лишь ей самой. Её власть была последним, самым изощрённым ядом: ты пил его, славя её имя, и твоя гибель казалась тебе победой: агония – апофеозом, а поражение — милостью, которой ты сподобился. И ты становился посвящённым в таинство "Клеопатры".
    Царица подошла к краю, где мраморный барьер террасы был  условной чертой между её волей и бездной. Она подняла взор в звёздную ткань небес — вопрошающий, бросающий вызов. И ощутила, как внешний, воинственный космос и её внутренняя, столь же бездонная вселенная пронзили друг друга – став раной и клинком – слившись в единое. Сознанием, самой сутью, она заглянула в грядущее и увидела нить своей трагической судьбы — где золото блистало рядом с траурным пурпуром... а рядом лежал пиршественный кубок с ядом. Взгляд её скользнул в сторону Рима. Там, на горизонте, море и небо сливались в смутном, любовном союзе. И в ней самой вспыхнуло, взмыло — чувство мгновенного, головокружительного возвышения, возносящее над реальностью. Тёмные очи загорелись, словно в их глубине отразилось пламя далёкого, предчувствуемого костра. Душа её озарилась пожаром, словно вспыхнувшим в тишине ночи. Её переполняло чувство власти и божественного превосходства — над миром, отчасти желающим и не желающим покориться ей. Кровь бесшумной волной ударила ей в голову – и головка закружилась от опьянения высотой. Восторг затуманил рассудок. Она впала в безумство гения — где жажда возвышения сжигает все границы. Мысли и образы понеслись потоком. Чувство внеземного, почти невыносимого блаженства разлилось по телу от осознания собственной красоты и могущества. О, это возвышенное состояние счастливого безумства! В нём рождались судьбы и мифы! Она стояла на краю — и вся вечность лежала у её ног, дыша в унисон с её учащённым пульсом.

   – О! Как прекрасно жить! Как упоительно вдыхать эту свежесть! Как сладостно осознавать, что этот мир лежит в пыли у моих ног! Этот мир — моя чаша, и я пью из неё до дна!
    Она выставила вперёд обнажённую ступню, разглядывая её, как творение, достойное поклонения.
    – Люди будут мечтать припасть и облобызать пыль с моих стоп, будут, подобно шелкам, стелиться у моих ног, ловя мимолётный взгляд. А я, может быть, буду милостива к ним… Они — прах передо мной! И сколько чёрной зависти – у подножия моего трона! Бескрылые, земные, они так и мечтают низвернуть и втоптать меня. Они так и ждут, когда их царица оступится, чтоб наброситься и разорвать. Но как они дрожат в страхе перед моей плетью! И чем сильнее я стегаю их, тем угодливее их поцелуи на моих руках... Рабы! Достойные своей участи.
    Но я одна. Совсем одна на этом свете! Да, я единственная, независимая, свободная царица, чья воля – судьба для смертных. Но я – я буду жить вечно. Как сладка, как упоительна эта мысль, возносящая дух на неведомые высоты! Эта мысль заставляет сердце так биться, что оно готово вырваться к звёздам! Да, весь мир вот сейчас торжествует вместе со мной. Он и есть я. Он видит себя моими глазами, он наслаждается собой через меня. Я — зеркало, в котором он отражается и через которое может соприкоснуться с собой. И во мне отражаются его явления, его изменчивость, мимолётность и неповторимость. Мимолётность... Всё исчезает...
    Рука непроизвольно коснулась груди, туда, где под шёлком и смуглой кожей бешено колотилось сердце — этот крошечный тиран, правящий империей крови. Оно билось так сильно, словно хотело вырваться, разбить клетку рёбер и улететь в ту самую звёздную бездну, которой она только что бросала вызов.
    – Всё исчезает...
    Она повторила это шёпотом, Исчезают рабы, стелющиеся у ног. Исчезают завистники, точащие кинжалы в тени колонн. Исчезают легионы, завоеванные царства, любовники, умирающие у порога с моим именем на устах. Исчезают даже те, кто клялся помнить вечно.
    Взгляд её упал на собственную руку — тонкую, изящную, с перстнем, впитавшим свет утонувшено солнца.
    – Исчезнет и эта рука... Эта грудь, вздымающаяся от восторга и ужаса, — разве не остынет? Глаза, видевшие тайны вселенной, — разве не закроются навеки?
   Тишина. Даже цикады притихли, словно внимая.
   — Пусть, — выдохнула она. — Пусть всё исчезает. Но пока я здесь, пока бьётся это сердце, пока ночь обнимает мои плечи, а ветер целует мои бёдра, — я есть. И это "есть" сильнее любой вечности. Вечность — холодна и нема. А я — горяча. Я — люблю. Я — живу.
    Она запрокинула голову, и звёзды отразились в её расширенных зрачках, как в двух чёрных, бездонных колодцах.
    – Так пусть же этот миг длится бесконечно! Пусть исчезнет мир, но останусь я — его последнее, самое прекрасное воспоминание. И когда сама память рассыплется в прах, останется имя. Моё имя. В нём — всё. Вся сладость жизни, вся горечь гибели, вся музыка вселенной.
    Она улыбнулась той улыбкой, от которой умирали цари и сходили с ума поэты.
    — Я — Клеопатра. И пока звучит это имя, я не исчезну никогда. Даже боги завидуют смертным, оставившим след в вечности.
    Ветер рванул сильнее, взметнув полы её одеяния, и на миг показалось, что за её спиной расправились огромные, сотканные из лунного света и ночной тьмы крылья. Крылья царицы, готовой взлететь — или рухнуть в пропасть. Но даже падение её будет полётом. Ибо такова судьба избранных: даже исчезая, они озаряют небо ярче любой звезды.
    И в душу царицы закралось трагическое предчувствие роковой неизбежности смерти — холодной змейкой, что скользнула под одежды и коснулась самого сердца своим ледяным жалом.
    Ещё миг — и яд разольётся по жилам, превращая божественную плоть в тлен, в прах, в ничто.
    Клеопатра вздрогнула и, отгоняя наваждение, подошла к статуе Венеры — богине любви, застывшей в мраморе, но дышащей той же страстью, что текла в жилах царицы. Она нежно коснулась её, и в этом прикосновении, трепетном и благоговейном, чувствовалось не молитва, а родство. Плоть и камень встретились — и камень потеплел, признавая в ней свою.
    Богиня любви грациозно возвышалась в грустной задумчивости, склонив голову, точно прислушиваясь к биению сердца смертной, что стояла перед ней. Непостижимая и вечно влюбленная, она глядела на богоподобную царицу с умилением — как мать, узнающая себя в дочери; как ночь, смотрящаяся в чёрные воды Нила; как зеркало, в котором отражается сама суть любви.
    Изваяние Клеопатра привезла с собой из Рима — не как трофей, не как свидетельство победы над Цезарем, а как спасенную часть себя самой, свою небесную сестру. Клеопатра была уверена: Венера покровительствует ей. И в этом она не ошибалась. Богиня выбрала её, когда первая искра желания вспыхнула в груди царицы перед Цезарем; богиня была рядом, когда первый взгляд Клеопатры заставил трепетать его сердце, привыкшее повелевать; держала светильник, когда первая ночь любви стала началом легенды, которой суждено пережить тысячелетия.
    "Все царства — прах, величие — в любви!"
     Слова эти вспыхнули в душе Клеопатры, как откровение, как пламя, озарившее ночью пустыню. Империи рушатся, стены обращаются в песок, имена полководцев стираются с обелисков, и даже пирамиды станут холмами, нанесенными в пустыне. Но пока двое сливаются в объятиях — мир продолжается. Пока есть любовь — есть бессмертие.
     Богиня любви, казалось, кивнула — едва заметно, движением света на мраморном лике. Или это ночной ветер качнул светильники? Или это сама вечность подала знак своей избраннице?
     И царица поняла: смерть — переход. А любовь будет всегда. Потому что любовь — сила, которую даже смерть не способна победить. Она прячет её за горизонт, чтобы та взошла снова — в новых сердцах, в новых веках, в новых легендах о прекрасной царице, осмелившейся любить так, как любят боги.
     Клеопатра вспомнила об Антонии:
     – Милый, наивный Антоний...
     Имя его легло на губы, как спелая виноградина — сладкая, чуть терпкая, готовая лопнуть и обжечь соком. Она смаковала её, катая на языке, чувствуя, как от одного только звука по телу разливается тёплая, властная истома.
     Он так страстно любит меня, что стал моим рабом – рабом своей безумной страсти. Великий полководец, перед которым склоняются легионы и трепещут цари, теперь склоняется передо мной. Он, привыкший повелевать судьбами, сам стал судьбой, покорённой женщиной.
     Да, сила женщины — в её всепобеждающей слабости и в том пожаре, который она способна разжечь в мужской груди. Мы не носим мечей — мы заставляем их падать и восставать. Мы не ведём войска — мы ведём за собой души. Мы не берём крепости — мы входим в них через распахнутые сердца.
     И как он страдает без меня! Как мучается! Мечется в своём римском логове, точно зверь, оглушённый стрелой. Любви. Но почему эта мысль так сладка мне? Почему его боль питает мою силу, как дождь питает иссохшую землю, как кровь жертвы питает алтарь??
     Да, я владею его сердцем. Оно бьётся в моей ладони, и я могу сжать пальцы — или дать ему биться дальше. Я — его дыхание, его пульс, его бессонница. А он слепо выполняет любую мою прихоть, словно не воин, не триумфатор, а преданный пёс, ждущий подачки... у дверей, которые открываются лишь по моему желанию.
     Как он падок и чувствителен! Этот Марс, явившийся словно грозовая туча, грохочущая железом и молниями, — он, в сущности, ребёнок. Ребёнок, который жадно ловит каждое моё слово, который с нетерпением ждёт моего снисхождения. Ребёнок, играющий в бога войны, но тающий от одного моего взгляда.
     Пусть ждёт! Пусть жаждет меня! Пусть измучается, изведётся в любовных страданиях, пусть мерит шагами свои покои, вспоминая запах моих волос, пусть задыхается по ночам, вызывая в памяти изгиб моей шеи, пустое ложе рядом. Пусть ночи его будут полны мной, а дни — пусты без меня. Пусть сходит с ума — это единственное безумие, достойное мужчины.
     Он, этот воин, пытается завоевать меня всеми силами. Строит планы, плетёт интриги, являясь то нежным любовником, то грозным повелителем. Как интересно наблюдать его взлёты и падения! Он принимает разные обличья, перевоплощается — всё, чтоб только быть со мной. То он лев, то ягнёнок, то пламя, то вода, то меч, то ножны для этого меча.
     Он думает, что победил меня. Наивный. Ты победишь, если я позволю. Твоя победа — это моя милость, моё снисхождение к тебе. Ты  мнишь себя охотником, но сам уже давно в силках. Ты — игрушка в моих руках, и чем больше дёргаешься, тем туже затягиваются узлы.
     Я полностью подчиню тебя. Заставлю ползать у моих ног, забыв о гордости, о славе, о Риме, о том, что ты когда-то называл себя свободным. Заставлю целовать мне руки и заглядывать в мои глаза, ища в них прощения за то, в чём ты не виноват. За то, что посмел полюбить меня слишком сильно. За то, что стал мной дышать.
    Ты покоришься моей воле. И тогда узнаешь то, что знаю я: настоящая любовь начинается со страдания, и эта любовь должна всё прощать. Всё принимать. Всё терпеть. Она должна быть слепой, как новорождённый щенок, и преданной, как пёс, готовый умереть за хозяина.
     А там... там я погляжу.
     Она провела пальцем по мраморному бедру Венере, и улыбка её была подобна лезвию — прекрасному и смертоносному.
     – Ты понимаешь меня, богиня, — произнесла она статуе. — Ты знаешь эту сладость — видеть мир у своих ног. Особенно когда этот мир — в облике мужчины, готового умереть за тебя. Ты знаешь, как это пьянит — чувствовать себя источником и наслаждения, и боли.
     В глазах её вспыхнул тёмный огонь – что зажигается в зрачках хищницы, когда она смотрит на добычу, ещё не подозревающую о своей участи.
     — Но что, если однажды... — начала она и замолчала, не закончив мысли.
     Что, если однажды этот пёс сорвётся с цепи? Что, если однажды ребёнок вырастет и захочет сам стать богом? Что, если однажды страдания его превратятся не в мольбу, а в ярость, не в поцелуй, а в укус?
     Но она отогнала эту мысль, как отгоняла прежде мысли о смерти. Тень пробежала по её лицу — и исчезла, сметённая гордыней.
     Нет. Антоний — её. Весь. До последнего вздоха. До последней капли крови. До последнего удара сердца. И если этот вздох когда-нибудь вырвется из его груди, он вырвется с её именем. Если кровь прольётся — она прольётся за неё. Если сердце остановится — последнее, что оно услышит, будет: «Клеопатра».
     В этом она была уверена.
     Как и в том, что Венера улыбается им обоим — и жертве, и палачу. Ибо любовь не знает разницы.
     Она обернулась к ночному морю, и ветер, её вечный любовник, вновь скользнул, обнимая, успокаивая, обещая, обнадеживая.
     — Я научу тебя летать, Марк Антоний, — сказала она в темноту.      
     — А потом посмотрю, как высоко ты сможешь подняться...
     И в глубине родилось отрицание: а что, если однажды упаду я?..
     Она отогнала и эту мысль.
     Слишком сладка была власть. Слишком пьянила любовь. Слишком прекрасна была ночь, чтобы думать о конце.
     Эти мысли напомнили ей, как жалок был сегодня он, когда она заставила его склониться перед своим троном. Клеопатра ясно вспомнила ту сцену наедине:
     Гордо восседая на троне — словно над жерлом вулкана, готового извергнуть из недр скопившуюся лаву, — она ожидала Антония. Трон её был средоточием её власти, алтарём, на котором она приносила в жертву мужскую гордость.
     В её глазах сверкали молнии, раздирающие небо перед первой грозой; пальцы вцепились в подлокотники так, словно это была не золотая отделка трона, а сама его плоть, готовая хрустнуть под натиском её гнева. В глубине фиалковых зрачков, обычно тёплых и манящих, как воды Нила в час заката, когда река замирает в любовном томлении, – рождалась неистовая стихия: хаос, дьявольская одержимость — ненавистью... влюблённой.
    И как прекрасны были её живые, дышащие страстью глаза! В них, словно в зеркале богов, ходили грозовые тучи, предвещающие бурю.
    Когда вошёл Антоний, царица встрепенулась. Все её движения походили на движения разъяренной тигрицы перед смертельным прыжком. Лавина гнева, неотвратимая, как судьба, вот-вот готова была обрушиться на голову воина.
    Клеопатра впилась в него взглядом — и он ощутил на себе всю испепеляющую силу её злости.
    Антоний... Великий полководец. Правитель, пред которым трепетали легионы. Марс, явившийся в мир, чтобы повелевать, — стоял и не знал, куда деть руки. Руки, сжимавшие меч и повелевавшие судьбами, то взлетали к груди, словно ища защиты у сердца, то бессильно падали, повинуясь силе, что исходила от неё. Губы его шевелились, пытаясь сложиться в слова, но слова умирали, не родившись, — сожжённые её взглядом ещё на подлёте.
    Царица молчала.
    Но это молчание было страшнее любого крика. Крик — это вспышка, освобождение, конец. А молчание — вечность, растянутая в миг. В тишине каждое биение сердца Антония отдавалось громом. Каждый вздох становился пыткой.
    Молчание говорило громче любых слов, яснее любых обвинений. Оно вбивало в него одну мысль, одно требование, повеление:
    — На колени! Проси прощения за свою измену!
    И он не мог не услышать. Не мог не подчиниться. Потому что голос этот шёл не извне — он рождался в нём самом, в глубине, где страх перед потерей её был сильнее страха смерти.

Антоний начал опускаться. Сначала дрогнуло колено — что никогда не сгибалось перед врагом. Потом голова склонилась — гордая голова римлянина, привыкшая смотреть на мир сверху вниз.
Сейчас был только он — у её ног. Только её власть — абсолютная, сладкая, пьянящая. Только эта тишина, полная его унижения и её триумфа.