Автобиографическая поэмка

Узревши Ленина в гробу,
Его трудов не понимая.
Я видя солнце и луну,
Был равнодушен к его Маю.

Тогда ещё я мало знал,
О Карла Марксовых идеях.
И к трупу Красного Вождя,
Был абсолютно бессердечен.

Потом уже спустя года,
Под плач и вой Социализма.
Мне преподали господа,
Святой урок Капитализма.

В шестнадцать выехав в Москву,
Взращённый спортом  Казахстана.
Её большую красоту.
Я принял сразу без обмана.

Ведь в ней была такая жизнь,
Что в каждом юном человеке.
Под рок-н-ролл или под твист,
Поётся песнею о лете.

Не одноногий и не псих,
С не опалёнными кудрями.
Я мог почти любой конфликт,
Решить не только кулаками.

Учась рабочему труду,
Живя в Бескудниках в общаге.
Я жизнь весёлую свою,
Кроил на танцы и на драки.

Та веселуха, длилось бес конца,
Подпитываясь тягой молодою.
То колбасой, то солью с огурца,
Приободряя всё живое.

Спустя два года, в армию ушёл,
Оставив след свой на Угрешке.
Ещё кроссовком ,а не сапогом,
Обороняясь от невежды.

В разно-народной Группе ЦГВ,
Начав служить в особой роте,
Стал в новогоднем январе,
Зам командира в своём взводе.

Была там школа, школа хоть куда,
По книгам войсковой разведки.
Не просто марш и беготня,
А мастерство приёмов редких.

Наш офицер и первый и второй,
И удалой начальник штаба.
Могли поднять одной рукой,
Всё МНОГОЧИСЛЕННОЕ НАТО.

Там были люди, люди хоть куда,
С Рязани были и с Урала.
Неслабой силы, тела и ума,
Таких уже наверно мало.

С такими точно, можно без ружья,
На Сахалине, или в Магадане.
Обременить нешуточно себя,
Любовью к Лене и Светлане.

В прекрасных двадцать с небольшим,
Родные по проведав лица.
Хлебнув воды реки Ишим,
Вернулся в Славную Столицу.

Она ещё без правды перемен,
Гордясь прошедшею Олимпиадой.
На Красной Площади дарила всем,
Портрет Царицы Златоглавой.

И вот они родимые пришли,
Из подворотни и спортзалов.
Всем показав людскую гниль,
Другие времена, иных скандалов.

Шеренгами вчерашних октябрят,
Под звуки панихидной тризны.
Те времена. Где слова брат,
Уже святого не имела смысла.

Политики, спеша на перебой,
Спешили на любой премьере.
Своей двуличной наготой,
На верность присягнуть измене.

И  в результате, тот, что Михал.
С повадками стареющего лиса.
Безвольно молча пропустил,
Вперёд себя огромного Бориса.

И тут уже не обошлось,
Без толковищ у белых зданий.
И мирно утрясти не удалось,
Те споры шкурных разногласий.

Итог. Зловещий "Танк-Бабах".
И в нём танкист чугунной гирей.
На твердь стальную сплюнув мат.
Казнил Советскую Россию.

Я очевидец тех не лучших дней.
Сам драпал в ночь от Телецентра.
С товарищем по имени Сергей
Пытаясь в марш-броске согреться.

Всё устаканилось и форменный Фасад,
Нетронутым остался для умелых.
И некий тип с фамилией Чубайс,
Всех укачал лихою каруселью.

Обговорив условные торги,
Кремлёвской наделённый "Яшмой."
Решил успешно замыслы свои,
Осуществив невиданные кражи.

Ну, что сказать. Умелый Гад,
Так выткать гибельную пряжу.
И завернув в неё имущество Страны.
Уехать загорать на пляже.

Ну к чёрту выдержки о нём,
И естества полузабытых хроник.
Их много ,кто попав в ничейный Дом,
Себя повёл как уголовник.

В неудержимом вихре роковом,
И без него хватала фарту.
Для тех, кто в выборе своём,
Был удостоен результата.

Возможностей открылся Океан,
Для самых узкопрофильных профессий.
И за свистел вчерашний "Урла-Ган",
По всем окрестностям и весям.

Тот свист коснулся и меня,
Весомой долей, прибыльного роста.
Где из-за каждого угла,
Грозилось пуля, сыростью погоста.

Меня спасал здоровый аппетит,
И не расшатанные нервы.
И что всегда, чуть,чуть,повременив.
Отобранное брал не первым.

В наживе горькой, грубого труда,
Где под запретом грусть и совесть.
Никто не обвинит меня,
Ни в трусости, ни в пакости, ни в смоли.

Лишь только женщина которая ушла,
Уйдя в порыве безотрадном.
Имеет право мне сказать в глаза,
Слова волнений неприятных.

По узким тропом в том пути,
Я смело хаживал в зачётной куртке.
И потому сумел дойти.
До убедительной развилки.

Всё начинать с нежданного нуля,
Когда тебе уже не двадцать,
Без Королей и Главного Туза ,
Под наблюдением злорадство,

Скажу я Вам.Забава Ещё та,
Мгновенье несмешного развлечения.
Иные выживали из ума,
От конопли и прочих ухищрений.

Те неудобство многих довели,
Кто был торпедами в пехоте.
До чёрных стен последнего пути,
Без оправданий в приговоре.

Попав в застенки бытия,
Без отшумевшего "Пив-Паха".
Живыми лужами как слёзы Октября ,
Бесследно вытекли не проявляя страха.

Покойтесь с миром дети перемен,
Наследники Гремучего Наследство.
Что не согнули молодых колен,
Перед пучиной неизбежных бедствий.

Молитвы матери и слёзы дочерей,
И обретённый зарубежный ветошь.
Мне помогли не кануть с головой.
В ту историческую бездну.

Своим спасением я весь обязан им,
Нерасточительным и верным.
Чьи просьбы я сберёг и сохранил,
Отожествляя их по средам.

Они меня смиренно подвили,
Не понимая этого закона,
К дороги, что счастливыми людьми,
Проложена к намоленным Иконам.
 
И вот с сумой, недугов и страстей,
Я к ним пришёл не чувствуя укора.
В зените пережитых дней,
Отъявленным,преступником и вором.

Поставив ту суму перед собой,
Открыв её я  тут же ужаснулся.
От нарисованных нелёгкою стезёй,
Неутешительных художеств.

Да. Те шедевры, мастер рисовал,
Такие не под силу подмастерью.
Грехов известных карнавал,
Так отразить мог только гений.

В них был пожалуй даже стиль,
Где отражались в перемешку.
И слёзы вытоптанных ив.
И чьи то адовы усмешки.

Где на балу у Новизны,
Жуя лимонов резанные дольки.
Существ двуногих костыли, 
Долбали праздничную польку.

Существ и малых и больших,
И средних выгодные формы.
И всеможные Чины,
Столь удивительных уродов.

И ими вызванный на бисс,
Под жуткий ядовитый хохот. 
Изящный, пьяный пианист,
Играл, не попадая в ноты.

Ей Богу свадьба похорон,
Или теней дрянная влажность.
Что прикатила с лысых гор,
Отметить юбилейный шабаш.

Покинуть этот талалай, 
Столь отвратительно сброда.
Помог мне тот,чей дивный рай,
Воспела скорбная Голгофа.

В его глазах Святая Русь,
С Венцом далёкой Палестины.
Мне подсказала тот маршрут,
Что дан заплаканной России.

Где в час утрат, и в час разлук,
Не отвергая хлеб насущный.
Людская плоть стяжает дух,
И духом тем врачует душу.

За сроком срок, за годом год,
Богоугодная  дорога.
В которой каждый новый вздох
Приумножает в тебе Бога.

Церковный преступив порог,
На православном богомолье.
Заочно, я в дороге той,
Просил прощение у многих.

Крестясь под звон колоколов,
Уже в достатке без утраты.
Молясь за упокой голов,
Склоненных у незримой Лавры.

За их упорство и за честь,
Приобретённые в Совете.
В котором было много мест,
Незабываемых приветствий.

Где в череде тяжёлых бед,
Во всём имея грань и меру.
Формировался Человек,
Вселенской Планетарной Веры.

За это Родину любя,
Что вся увенчана рубцами.
И Блеск Великого Кремля,
Воспетого Благими Именами,

Я говорю. Где тот Корабль,
С силою такой.
Что в шторм ушедший с сволочами,
Ни залпом ядер ни волной,
Не будет бит на поле брани?

Чей Капитан и Рулевой,
Не самодурный и не слабый.
Напомнит миру дружною гурьбой,
Священные. Непраздничные Даты?

В которых братья по судьбе,
Накрытые снарядной мглою.
Делили хлеб в окопе или в рве,
Делясь последнею водою.

Не те,что в братстве подлецов,
Богатым задом грея стулья.
Пережидали сыто и легко,
Столь разрушительные бури.

А те, в чью грудь,то смерть,то яд,
По некой прибыльной науке,
То в невпопад, то наугад.
Вонзались точно не от скуки.

Ответа мне не даст никто,
Жаль. Нынче выгоднее блеять.
Лишь время поведя челом,   
Определит,где жать,где сеять.

И потому, поправив крест,
Чтоб не просели к земле плечи.
Я говорю, сейчас, и здесь,
Без хвастовства по человечьи.

Какое дело мне до тех,
Что добровольно согласились,
На тихий гнёт, похожих лет,
На раковою уповая милость.

Я им чужой, и опыт в них иной,
И манит их история иная.
Так стоит ли, мне звать их за собой,
Заведомо на муки обрекая?







Черновик.
В кручину пав недолгой канители,
Без суеты смертельного пив-пах.
Они обмякли, высохли и отшумели,
Утратив дух и плоть изжили в прах.
 


Рецензии