в хохоте пелены

сыпется ничто в публику равноденствия,
росой, масштабами грозы, подоплеками
блаженства внутри киосков,
внутри рассыпчатых калейдоскопов.

сыпется грязь кратера, сыпятся бульдозеры
стигматов, припрятывая имущее, лиловое,
зыблющееся олово забавы.

рвут уши почести, скала потирает шланги
призвания. строчит малость шубу палубы,
калека фотографию восклицает болотную

катится веник зигзагообразный в твердыню
сложения, краска прилизывает несомое
вмятиной сабли, штиблетами воззвания.

касается штора рублей двигателя,
снимается раздвинутая тварь в просеках
расстилания, вожжи прячут кино,
красиво петляя меж маршрутов
адреналина.

стиснута рожица корабля, и фетр гвозди мнет
таблетками колодца. сексом бормочет палка
клетки миазмов, и почерк косо режет
дрова пастыря, казна раскидывает затворки
мальца мнемосины в клетках кривого выноса.

схизма шьет лепет траура, кража роет левое
пришествие намордника. каша речь обволакивает
касторкою темноты, флейта пичкает скобки
курительными ведрами парсеков.

стяжает кафель молодость спичечных
машинерий, рота справедливостью колет
вопли родителей спинозы.

шепот вялит туши роботов клиторами
молочного газа, дискотечные
втулки ни бельмеса не варят
икроножные полотенца.

стыдно пачкать нафталиновые свечи
придурками канистр, сестры изгибают
топорные тресты желудями манифестов
зубных лоботомий.

жилет кусает тряпку вывихом стеклянного
пропеллера, и стих мат в хохоте кудрявой,
работоспособной пелены.