Стихи

                -  1965 -
И уйду я весь в задумчивость -
Ляжет на руку щека - 
Как идёт в свою излучинность 
Молчаливая река.
И не видится,  не слышится,
Хоть дыши, хоть не дыши,
Как течет она -  не движется,
Не колышет камыши.
Видно думаю охвачена,
Озабочена  до дна,
Самой трудною задачею
Голубая глубина.
Чтоб не вымельчать, не высохнуть
Посреди степных полян,
А хотя бы каплю выплеснуть 
В сине море - океан.
И сжимается могучая,
Вся в пружину - для броска ...
Я уйду в свою задумчивость,
Как в излучинность река.

 
           ***
                ...
Меня шальная пуля не убила.
Мне было малолетке -  пацану в районах необстрелянного тыла
Не так опасно в прошлую войну.  Она в глаза, распахнутые окон
Глядела ненавидяще и зло.
Моя земля, как обгоревший кокон,
Вокруг оси вращалась тяжело.
Я точно был, наверно, на прицеле. Но злую нечисть яростью рубя
Шальные пули, что в меня летели, Солдаты принимали на себя.
               

         Пилотка.

Высекали цокот копыта,
И повозка прыгала нервно.
Ехал воин, пылью покрытый,
Ехал воин, с боя наверно.
Вез он, помню, в повозке шаткой –
Память детская сохранила -
Вез одежду солдат куда-то,
Что бойцы на войне носили.
Нам хотелось,
Нам всем хотелось,
С яркой звездочкою пилотку.
...Я бежал, прижимая к телу
Дорогую свою находку.
Я бежал, похвалиться маме,
И не знал той пилотке сходства.
Ощущал я ее руками,
Как она под руками бьётся.
И хотелось мне, как солдату,
В той пилотке, звякнув  щеколдой,
Вдруг войти потихоньку в хату,
Будто папа вернулся с фронта.
Но потухла вся радость света:
Хлобыстнула меня пилотка
Пулевою, кровавой метой,
По глазам зловеще и жёстко. 
И слабели руки, слабели, 
И пилотка в траву упала,
Шла война. И бои  гремели.
А  кого ж на земле не стало?!
               

          Голубой ливень.

Перед крыльцом моим
Покатый
Соседней крыши вижу скос.
И облака над крышей - яхты -
По небу плавают вразброс.
А небо захлебнулось синью -
Не опустить к земле лица,
Как-будто мама свежей синькой
Плеснула на него с крыльца.
Оно ворочает устало
Большие  яхты, накреня.
И рушится девятым валом,
С покатой крыши,
На меня.   
               

                Моя Родина.

Возьму я отпуск и  с дорожным грузом
Уеду вскоре в  тихое сельцо.
Там зори, словно спелый сок арбузов,
Стекают на открытое крыльцо.
Там, за крыльцом, кугой  поросший ерик,
На ручнике подковой лег хитро,
 Где гуси, выйдя царственно на берег,
Степенно щиплют белое перо.
Там в луговинах таволга раскрыла
Глазенки, удивлённые цветков.
И облака волнующей ковыли,
Как будто отраженье облаков.
И напрочь сшиблен запахом полыни,
От той земли не оторву лица.
И буду целовать я,  как святыню,
Родную землю тихого сельца.

Приеду я.
И солнечные двери
Она мне в царство распахнет свое.
Ах, ты степная, добрая империя,
Ах, государство милое моё.
               
 

             Костер.


Ничего такого  не случилось.
Просто - шла луна и жал мороз,
И дорога через лес ложилась,
В то село, где я когда-то рос.
Время встречи волновало душу:
Как там мать с сестрёнкою сейчас
Вдруг ко мне навстречу двое:
- Слушай,
Нет ли, парень, спичек про запас?
Надо бы погреться.
Зверя травим.
В знак согласья, головой кивнув
Зябко ёжась, шарю по карманам,
Достаю и подаю, встряхнув.
И дорогой близкою своею, 
Снова, зашагал от стужи скор,    
Оглянулся - вижу - сердце грея
Заалел в валежнике костёр.
Не беда, что запоздалым гостем
Я к крылечку отчему приду.
Дом есть дом.
Войду в него. И просто,
В тёплую перину упаду.
И в уюте комнаты согретой,
Буду видеть, чувствуя мороз,
Тех двоих,
Зарю из мерзлых веток,
И  десяток стынущих берёз.
       

 
  Баллада о солдатах
               
                В. Богданову
У печи два солдата
В хате греются, края нет.
А стоит эта хата,
На ветрах окаянных.
Два окошка в ней. Оба,
Добела промерзают.
Как вожжами, сугробы
Ее подрезают.
В старой хате саманной
Дети в угол забились.
С молчаливым стараньем
Мать у печки возилась.
А солдаты сидели,
А солдаты молчали,
Руки стылые грели,
Угощенья не ждали.
Но хозяйка на плюшках
Пока не остыла
- Закусите , - картошку,
К столу подносила.
Пусть она не на сале,
На воде на одной,
Но солдаты не ждали,
В этот час и такой.
И с той пищей случайной
Кровь теплом растекалась.
И минутно, нечаянно
Война забывалась.
И хотелось хорошего,
По-домашнему милого.
И улыбка непрошено
Лица жесткие вымыла.
Память тронула тонко
Отчий дом.
                В этот миг
Голубые глазенки,
Глядели на них.
Жалость сердце сдавила.
Не найти, не найти,
Ту солдатскую силу,
Чтоб ее отвести.
И рукой огрубелой,
С резким духом махры,
Тронул воин несмело
Мальчишьи вихры.
В старой мазанке – хате,
Бушевала весна.
Улыбались солдаты,
Но война есть война.
В стекла окон со снегом
Бил мороз, что картечь.
Молодые побеги
Нужно было сберечь.
И собрались солдаты -
Только взгляд, только вздох.
И шагнули из хаты
Рывком за порог.
Дико выли метели -
Не упрятать лица.
Шли солдаты в шинелях.
Шли на бой.
До конца.
               



             Ковыли.
      ( картинка гражданской войны)
Режут ветры со звоном
Чернобыл - сухостой.
Бьется оземь со стоном
Чернобыл головой.
Прут упруго и резко
Ветры в космы степей.
Налетают и дерзко
Гнут листы ковылей.
Гнутся, гнутся, не стонут,
Не сдают ковыли.
Эскадронные кони,
Ржут протяжно вдали.
Ржут протяжно и жутко,
Яро месят пески.
Наземь падают глухо,
Стиснув боль казаки.
Ой, вы степи ковыльи,
Звяк казачьих удил.
Лебединые крылья
Крепче ворона крыл.
Ну - ка, звону поддайте!
В раскаленной пыли
Черносотенцы - банды
Дико мнут ковыли.
Упираются ветры
В крылья белых степей.
И звенят километры
Под копытом коней.
В душном мареве тонут
Ковыли, как снега.
С гиком мчат Эскадроны,
Настигая врага.
Настигают жестоко
И с плеча - нараспах...
За курганом далеким
Казаки на рысях.
Пыль срывается с гулких
И усталых копыт.
Над летящею буркой
Вольно песня летит.
А над степью широкой
Отзвук боя в ушах:
Кони ржут одиноко
В седых ковылях.



         ***
                ...
Упади мне на шею,
Синим шарфом  обвей.
Стану песней твоею
И любовью твоей.
И не хмурься, резвушка,
Сквозь кусты лозняка,
Что ты просто речушка,
А не просто река.
Хочешь, зорькою ранней
Я тебя унесу
В золотые туманы,
Как невесту - красу.
Ты заплещешь раздольно
Под моею рукой.
Назову тебя  вольной,
Голубую рекой.
И признаюсь в душе я:
Не имеешь ровни.
Упади мне на шею
И в глаза загляни.
               


            Гроза.

Вечер обронил лучи заката.
В сумеречной тонет духоте.
Где-то прокатилось глуховато,
С треском раскололась в темноте.
Тучи надвигаются и пухнут,
Ночь бредет кудлата и пьяна.               
Смутными  предчувствиями пахнет
Душная, немая тишина.
Небо не просветит, не проглянет.
Чернота. И вдруг во всю версту
Лезвием кривого ятагана
Молния вспорола черноту.
И уже не выстоять, не выстоять,
С близкого, соседствуя  грозой.
Прокатилось, грохнуло неистово
Вдребезги разбилось надо мной.
Тучи пошатнулись и осели,
И в коленном блеске темноты
Струи натянулись, загудели,
Струнами упали с высоты.
Струны задрожали, словно гусли,
И дыханье ветра ощутив,
Над омытой, над родною Русью
Расплескали сказочный мотив.
Падали низвергнутые громы
На антенны, трубы и леса.
А земля прислушивалась в дреме,
Как стекали песней небеса.
Песней околдовывая время,
Рокотали струны над землей.
И гроза отчаливала в темень,
И стихали громы за горой.
            

             
       Утро.

Выйду в рассвет засеревший,
С звездами, до зори.
На ноги опрокину
Знойную тяжесть росы.
Послушаю под ракитами,
Как птицы вверху озоруют,
Как держат на тонких клювиках,
Предутренние часы.
Подымется солнце багровое,
А может быть золотое.
Ударит упругим соком
Отчаянно и светло.
И вдруг я услышу сразу,
Я сразу почувствую, стоя,
Как сквозь меня, по жилам,
Хлынет в землю тепло.


                -1966г.-
             Ветры.

Треплют ставню дьявольские ветры.
Что там у тебя - не предреку.
В душу мне большие километры
вколотили намертво тоску.
Только вижу: в темноту акаций
кутаются зябко фонари,
Старый дом с табличкою " 13",
Тихую квартиру номер три.
Только знаю: вспыхнет, дрогнув, лампа,
Белым ликом припадет к окну.
На проезде Базовая Дамба
Ветры взбудоражат тишину.
Только верю: ждешь и не забыла,
А они нежданно в твой уют
Шалою, тоскующею силой
Голубые двери распахнут.
В комнате, обласканная стужей,
Встанешь ты, босая, на виду.
Облаком, нахлынувшем снаружи,
Я к твоим коленям припаду.
Сладкими речами не истрачу
Слов, что ты любима и близка.
Но растает на губах горячих
Долгая, тягучая тоска.
               

                * * *
Кирпичи уложены рядами
И старательно расшиты швы.
Стекла окон синими глазами
Глянули в бездонье синевы.
Вышло солнце из тайги зеленой.
И в дому, что вырос на земле,
Как зрачки ребенка, удивлённо
Зайчики запрыгали в стекле.
               

               Ея.
Речка Ея, сколько тебе лет,
Как живешь-струишься, не старея?
Ты открой, пожалуйста, секрет.
Я пришел за этим, речка Ея.
Ты плоты не держишь на спине,
Не качаешь грузно пароходы.
На твоей глубокой глубине,
Не глубоки, речка Ея, воды.
Но тоской и жаждою томим,
Отвергая недостатков тени,
Я перед величеством твоим
Тихо опускаюсь на колени.
Не забуду я, не изменю,
И усталый, подойдя к затону,
На тебя ладони уроню,
От разлуки жаркие ладони.
И увижу в позолоте дня
Речка Ея, взглядом глаз нестрогих,
Дружески станицы на меня,
Глянут с берегов твоих пологих.
Веной голубеющей крови,
Бьётся жизнь станиц, не увядая.
Речка Ея, ты живи, живи,
Ты, я знаю, очень молодая.



         Уголь.

Мы разгружали уголь.
Наверно три часа.
И не узнать друг друга.
Лишь зубы да глаза.
Мы разгружали скоро
Тяжелые платформы.
И времени не чли,
И рук не берегли.
Сбегали капли пота,
С горячих, черных щек.
Работа есть работа,
В работе что еще?
А что ещё в работе! -
Дискуссий не вели.
Мы выскребли платформы,
Пыль метлами смели.
Мы шли домой не мыты,
Как из пласта отрыты.
И тело ныло глухо,
Кружилась голова.
И тосковали руки -
По локоть рукава.
   


            Работа.

Поднимаю ржавую трубу,
И держу плечом.
Нагоняю муфту на резьбу
Газовым ключом.
Трудно поддается, тяжело.
Просто не с руки.
Нижут сквозь разбитое стекло,
В окно сквозняки.
Но не чую. Я упрям и дик.
Воля горяча.
Как высотку настигаю стык
Взмахами ключа.
На ладонях ржавые следы
Кровью запеклись.
Но в стальной артерии трубы,
Снова бьется жизнь.
          



         Командировка.

Горбушка хлеба да стакан воды,
Улыбка, пересыпанная шуткой,
Да лук, да соль...
И весь запас еды,
И весь запас еды вторые сутки.
Повертит горько в пальцах новичок,
Слезоточиво - сизую головку,
И жиганет на чей - то смех:
- Лучок!
Усмешкою кривой
- Командировка.
И ляжет спать обидчиво - суров.
Приснится мама и родная хата.
А утром вновь бригадой, как на зов,
Шагают на строительство ребята.
А им отчаянья не занимать.
И нет средь них отчаявшихся слабых.
И может каждый ща простой послать,
К чертям нерасторопного прораба.
В комбинезоне втиснуты до шей
Они, как мамонты, в работе стойки,
А то, что нет домашних теплых щей,
Так это не беда.
Командировка.



         Так живу.

Жизнь меня повернула,
К ветрам и железу,
Где походные койки,
Бульдозеры и тягачи,
Где вперёд, неотступно,
Прожекторы лезут,
И вонзают, как в зверя,
В косматую темень мечи.
Я пошел в неуют.
Я надел брезентовую робу.
Затянулся ремнём,
Что с Балтийского моря принёс.
И по - флотски :
- А ну, на высокую прочность,
Попробуй,
Устоишь или нет
На пути этом, бывший матрос.
На тяжелой резине
Кирзовых сапог по беспутью,
Я шагнул в котлованы,
И в узкие щели траншей.
А глаза и лицо,
Рассекали свинцовые прутья
Одичавших в степи,
Неуёмных, холодных дождей.
И хотелось другого :
Оставить глухие стоянки,
Бросить сбитые набок,
В бурьян сапоги.
И содрать заскорузлые,
В дырах портянки,
По порядку
То с правой,
То с левой
Ноги.
И войти осторожно,
Как в некую небыль,
В глянец легких ботинок
И в свежесть белья
Но по мне затрубят,
Затоскуют холодные степи
Может горше, чем я
По уюту жилья.
И опять остаюсь.
И опять громыхаю в безвестность,
И малиновый свет,
Оставляю вдали, за спиной.
Нет , мне в легонькой жизни,
Не будет готового места,
Потому что ему
Никогда не угнаться за мной.




         * * *
Зною ль быть, дождю ли плакать,
В эти дни мне все одно:
Научи меня балакать,
Ты балакаешь чудно.
И не хмурься, и не сетуй,
Не стыдись забавных слов.
На тебе сошлись два цвета,
Двух славянских языков.
Золотая серединка,
Это плохо ли - спроси -
Киевлянка - украинка,
Орловчанка из Руси.
Но тряхнув веселой прядкой,
Ахнешь вдруг не в бровь, а в глаз:
- Не хохлушка, не пацанка -
На Кубани родилась.
Ах, ты хмель, моя любава,
Я же вовсе не о том.
Ведь и я имею право
Баить вашим языком.
Зною ль быть, дождю ли плакать,
Все равно, как в поле дым.
Научи меня балакать,
А потом поговорим.
            

 
              Мобилизация. Отец.


Отец работал на ремонте.
С утра работал до темна.
А я ему таскал котомку,
С борщом и с кашей из пшена.
Он был со мной очень весел
И улыбался сверху вниз :
- Ну что, помощник, нос повесил,
Когда я отчего - то кис.
Я помогал ему серьезно :
То гайку нес, то ключ тащил.
И оба возвращались поздно,
На свежесваренные щи.
И дни за днями, На подворье,
Вершили мы работу ту.
На зори натыкались зори,
Клевали звезды темноту.
Мои наивные вопросы
Ответ рождали в пользу мне:
- Отремонтируем колёса,
Пахать поедем по стерне.
Я ждал того числа и часа.
И вот: то ль едок был дымок,
Отец сквозь слезы улыбался,
Ерошил чубчик мой:
- Сынок.
И мать пришла на этот случай,
И полсела, и все село.
А трактора в дымах ползучих
Колонной уходили длинной,
А я дрожал, как будто зяб.
И глухо охнул профиль пыльный,
Под вскрики провожавших баб.
И за отцом до поворота
Я вслед бежал и долго звал.
И понял, что случилось что - то,
Но что - еще не сознавал.



              ***
Наверно лучше не было отцов,
Чем мой отец.
И впредь не будет лучше.
Он и сейчас идёт ко мне из снов:
Живой,
Высокий,
Правдошний,
Могучий.
К обманам в жизни не был приобщен.
Лишь только раз, мне, спать, кладя с собою,
Сказал, что завтра в поле едет он,
А надо бы сказать: на поле боя.

               

              Приезд.

Собака залаяла глухо.
И цепью тяжёлой звеня,
Чужого, наверно, по духу,
Учуяв, пошла на меня.
Со злобой рванулась, оскалясь...
Я думал тогда об одном,
Чтоб вдруг занавески поднялись,
За выцветшим низким окном.
Я ждал, что раскроются двери,
С размаха махнут за карниз.
И ты, еще встрече не веря,
С крылечка простукаешь вниз.
Откинешь с калитки щеколду,
Потянешь к себе:
- Заждалась!
Собака утихнет и морду
Положит на лапы, смирясь.
Но дверь не раскрылась с размаху,
И ты не сбежала ко мне.
Брехать перестала собака,
Довольная, видно, вполне.
И я, уходя потихоньку,
Увидел, как помню теперь,
Она молчаливо и долго,
Смотрела в закрытую дверь.
               


                * * *
Крикнул бы, но где она, не знаю.
Меж каких она зажата стен.
Где ты, моя русская Даная,
В белом сарафане до колен.
... Я войду и робок, и застенчив
Стариками будет понято.
Ты со смехом выбежишь      
                навстречу,
Чтоб стащить за рукава пальто.
Старики смущённо и несмело,
Несколько вопросов зададут:
Что да как.
Вздохнут: " Такое дело..."
И вино по рюмкам разольют.
Мы пройдемся, песней наполняя
Рощу из березовых антенн.
Где ты, моя русская Даная,
В белом сарафане до колен.
               


            Муравей.
               
                Вл. Соколову.
Мальчишка вдруг увидя,
Запрыгал, заскакал:
" Вы только поглядите!" -
Прохожему сказал.
Через дорожку , навкось,
Без тропок, без дорог,
Шел муравей, корячась,
И груз с собой волок.
Он, муравей, на деле,
Точить не любит ляс.
Тащил себя тяжелее
Былинку в десять раз.
Поморщился прохожий,
Зашаркал по тропе:
" Подумаешь, я б тоже,
Когда б тащил себе."
               

 
              Сахар.
                (  триптих о детстве)
Квартировало четверо у нас.
Их часть куда - то маршем продвигалась.
А нынче снова вышла эта часть,
Оставив в нашем хуторе усталость
Им мама пышек напекла - свое! -
Тем четырем и в сумки рассовала.
Колонна запылила и ее,
Поротно разделяли интервалы.
А в нашем крае не было войны,
Война до нас еще не докатилась.
И мы в лапту играли, пацаны,
Ходили в школу, грамоте учились.
И было вдоволь хлеба и муки,
Из - под простой немудрой зернорушки.
И жили на том хлебе старики,
Солдатки - жены, дети да  старушки.
А те солдаты, что от нас ушли,
Оставили мне сахарную грудку.
Кусочек сероватый от пыли,
И это было вправду, а не в шутку.
И с сахаром (а жили без отцов! )
Я выбежал, в руке его, сжимая,
И все искал тех четырех бойцов,
Колонну затаенно провожая.
Мы от гостинцев стали отвыкать,
Как от отцов, но вовсе не забыли.
Гостинцы было не от кого брать,
И покупать их, впрочем, негде было.
И я стоял, сжав сахара кусок,
Да так, что пальцы от него слипались.
Солдаты уходили на восток,
И сдержанно солдаты улыбались.
И становясь от этого    взрослей
Я верил в то, что убывшие ждутся.
Отцы не забывают сыновей,
И непременно к сыновьям вернутся.
Солдаты уходили до небес,
А где-то фронт зловеще грохотал 
Чего - то не хватало позарез,
Как вдоволь хлеба чёрного хватало.