Семь

Про них гласили клирики и Данте Алигьери,
И человек не раз воспел те страшные слова.
Но время мчит и на закате новой, страшной Эры,
Грешат все люди, Господа гневя

На троне бархатном, с каменьями на пальцах,
Имеет сотни рук и темный в сердце мрак.
И черная душа растлилась у страдальца,
Отнимет жадность все, как у крестьян баскак.

А эта мразь не знает никаких приличий,
Из-за еды способна сделать много лишних трат.
Имеет бес безумное число дурных обличий,
На брюхе от еды ремень все время маловат.

О, эта злая ярость! И искры ослепили очи,
От силы этой лютой сгорели тысячи сердец.
И страшен гнев! Смирению страшен очень!
Гниет душа внутри, подобно как мертвец.

А эта красота, явилась к нам из ада,
И смрадом похоти дышат тела людей.
Давно уже скатилось, племя смертных в стадо
И получить блаженства хотим мы побыстрей.

Ты кто такой? Зачем ты смотришь на соседа?
И почему твоя душа черна, как перья у ворон?
Ведь зависть гложет нас до всех костей скелета,
Вошел дурной порок в греховный пантеон.

А времена идут, но нравы остаются те же,
Пускаем пыль в глаза, тщеславьем все полны,
Но скромные дела встречаются все реже,
Готовят нам в аду большие западни.

Но во вселенной нет страшнее этой силы,
Она способна породить тех шестерых детей.
И до сих пор с утайкой, вещают старожилы,
Гордыня раскидала десятки злых сетей.

Но почему их семь? В чем сила сих пороков?
Ведь кроме них, могучих, есть тысячи других.
Ответ скорей найдем мы, у лучших демагогов,
И быстро завершился сей философский стих.