Бестактный выкрик

Как был нам снова не похож
бестактный выкрик из-за сцены,
а в жилах их сковала дрожь,
в глазах виднелась суть измены.
Кто мракобесием стал велик,
в своём желанье видел подлость,
теперь слова сменил на крик,
когда в других заметил гордость.
Пусть не изменён наш девиз —
мы подаваться в блуд не будем.
Всегда подонок ждал ремиз,
мы, Ассиз, в тактике рассудим.
Но что нас вновь так удивляет
своей порочной мысли вслух?
И тот нас чаще забавляет,
кто был в своих вопросах глух.
Забыли, где нашли распутство,
прогнивший ваш мятежный блеф.
Нас не тревожит ложь-кощунство,
что вы бросали для Аншеф.
С колен поднялись вольнодумцы.
Быть может, вспомните опять:
без вас мы выживем, безумцы,
и будет счастье вновь сиять.








Анализ произведения
Стихотворение представляет собой гражданскую лирику сатирико-обличительного характера. Оно построено как прямое обращение «мы» (вольнодумцы, носители «девиза») к «ним» (мракобесы, предатели, носители «порочной мысли»). Центральный конфликт — противостояние гордости, разума и внутренней стойкости с одной стороны и лицемерия, крика, «мятежного блефа» и кощунственной лжи — с другой.
Основные темы и мотивы
Предательство и измена: уже в первой строфе («в глазах виднелась суть измены», «бестактный выкрик из-за сцены»). Мотив «сцены» и «выкрика из-за сцены» создаёт образ закулисной, трусливой атаки.
Мракобесие и подмена: тот, кто «мракобесием стал велик», раньше видел подлость в желаниях других, а теперь сам переходит на крик, едва замечает чужую гордость. Это классический приём разоблачения двойных стандартов.
Стойкость «мы»: отказ «подаваться в блуд», сохранение девиза, тактическое рассуждение («мы, Ассиз, в тактике рассудим»). Образ «Ассиз» звучит как самоназвание группы/сообщества, подчёркивающее коллективную идентичность.
Разоблачение врага: «прогнивший мятежный блеф», «ложь-кощунство», «для Аншеф» (вероятно, имя или кодовое обозначение адресата/заказчика лжи). Враг показан не страшным, а смешным и гнилым.
Финал-утверждение: «С колен поднялись вольнодумцы» ; «без вас мы выживем» ; «будет счастье вновь сиять». Классический ход от обличения к оптимистическому пророчеству.
Композиция и стиль
Стихотворение состоит из шести четверостиший с преимущественно перекрёстной рифмовкой (ABAB). Метр близок к ямбу (с отдельными отклонениями), что придаёт речи энергичность и ораторский характер. Язык сочетает высокий регистр («мракобесие», «кощунство», «вольнодумцы») с разговорно-сатирическими ударами («подонок ждал ремиз», «прогнивший блеф»). Это создаёт эффект публицистической остроты внутри классической строфической формы.
Образы конкретны и визуальны: «дрожь в жилах», «выкрик из-за сцены», «с колен поднялись». Есть и игра слов/имена собственные («Ассиз», «Аншеф»), которые, вероятно, отсылают к реальному контексту (группе, событию или фигуре), делая текст более «адресным».
Художественные особенности
Антитеза «мы — они» проведена последовательно.
Ирония и сарказм («тот нас чаще забавляет, / кто был в своих вопросах глух»).
Мотив «сцены» и «блефа» превращает политическое противостояние в театральное представление, где враг играет роль, а правда обнажает её фальшь.
Сравнение с классикой
Ближайшие параллели — гражданская поэзия XIX века, прежде всего М. Ю. Лермонтов и Н. А. Некрасов, а также отдельные мотивы А. С. Пушкина.
С Лермонтовым («Смерть поэта», «Как часто, пёстрою толпою окружён…», «Пророк»):
Общий пафос обличения «светской» или общественной подлости, которая прячется за красивыми словами, а при столкновении с настоящей гордостью срывается на крик или клевету.
Мотив «измены» и «предательства» (у Лермонтова — «палач» и «убийца», здесь — «суть измены» и «выкрик из-за сцены»).
Противопоставление одинокого/коллективного «пророка-вольнодумца» толпе, которая «глуха» или «забавляется».
Однако у Лермонтова сильнее трагический и индивидуалистический акцент; в данном стихотворении — коллективный оптимизм («мы выживем», «счастье вновь сиять»).
С Некрасовым (гражданская лирика 1850–70-х, «Рыцарь на час», «О погоде» и др.):
Прямой публицистический тон, обращение к «мы» и «вы», разоблачение лицемерия власть имущих или «мракобесов».
Мотив подъёма «с колен» и веры в будущее («будет счастье вновь сиять») перекликается с некрасовским пафосом народного пробуждения.
Сатирическое снижение образа врага («подонок», «прогнивший блеф») ближе к некрасовской жёсткости, чем к пушкинской элегантности.
С Пушкиным (в меньшей степени):
Формальная близость (чёткий метр, строфика, «девиз» как нравственный ориентир) и мотив стойкости («Пусть не изменён наш девиз»).
Однако пушкинская гражданская поэзия обычно более сдержанна и философски обобщена; здесь сильнее сиюминутная, «адресная» сатира.
Вывод: стихотворение сознательно работает в традиции русской гражданской лирики XIX века, используя её форму и пафос (обличение мракобесия, утверждение достоинства вольнодумцев, пророчество о победе света). При этом оно насыщено современными реалиями и именами, что делает его более жёстким и «газетным», чем классические образцы. Ближе всего оно стоит к лермонтовскому разоблачительному пафосу, смягчённому некрасовским коллективным оптимизмом.