Почему не слышно скрипку

В детстве я безобразно приставала ко всем маминым гостям с одним и тем же вопросом: "Почему во второй записи оперы Римского-Корсакова "Моцарт и Сальери" скрипка вдруг западает, словно язык у эпилептика?"
И наконец, всех нас выручил мастер разговорного жанра Андрон Дурмасов.
Оказывается, было так. Первую скрипку играл тогда Изя Красноштейн, и накануне записи его четвёртая дочь Блюмочка, красавица и любимица, объявила, что выходит замуж за бригадира чего-то там Василия Пенчука и уезжает с ним на стажировку на крайний север. Изя ночь не спал: с одной стороны, Пенчук этот рано или поздно займёт хорошее положение, потому что очень перспективный молодой член партии, станет первым секретарём обкома непременно, но с другой стороны, Блюмочка 3 года в полярной ночи и вечной мерзлоте: сможет ли она потом родить и, вообще, ходить? Так и пришёл на запись, обалдевший от забот о семейном благополучии.
Дирижёр Самуил Самосуд напрасно угрожал своей фамилией и почти кричал: "Уважяемий, возьмите-таки себя в смычок!"
Изя отводил отуманенный взгляд (ах, сколько прекрасной грусти было в этих родительских национальных глазах непризнанного гения скрипки!) и бормотал: "Да я всё же понимаю, но и ви поймите меня, товарищ Самосуд!"
Так и получилось, что скрипка неприметно проплакала где-то на бессонной Бобруйской обочине, сделав ещё более невразумительной и без того излишнюю цитацию, допущенную композитором.