И снова Ибсен. Пер Гюнт

  "Гюнт" -- безусловно, замечательное произведение; не всякий умеет спеть такую шикарную отходную романтическим мечтам и иллюзиям своей юности. Но Толкину бы не понравилось (наверно). А впрочем, о чем это я?..
  Но: чем дальше, тем больше убеждаюсь, что Ибсенов на самом деле было три. Первый -- юноша, подающий большие надежды (еще не корифей и не отец-основатель); писал довольно-таки симпатичные, хоть и ученические, подражания Эленшлегеру. Потом, в "Гюнте", незамутненный романтизм его ранних пьес отозвался эхом -- см. рассказ Пера, как он катался на олене; его метания между двумя девушками -- Сольвейг и Ингрид, а потом -- между Сольвейг и Зеленой Женщиной. Это, кстати, как будто напрямую взято из одной ранней пьесы Генрика -- "Улаф Лильекранс". Там даже своя Ингрид есть, и зовут ее похоже... Стычка в лесу с Кривой -- непредставимым, абсурдно-трансцедентным, а потому страшным существом (а ля Снарк или Бармаглот). Кошмарно-завораживающий сон наяву -- скачки верхом на зеленом поросенке, путешествие с матерью в загробный мир и (знаменитая) попойка во дворце троллюгана Бросе...
  Второй Ибсен -- тот, кого знают все. Автор "Привидений" и "Строителя Сольнеса", "Гедды", "Норы" и "Доктора Штокмана" (нарочно пишу названия, знакомые русскому зрителю\читателю). Короче говоря -- великий драматург-реалист, не менее великий психолог и исследователь общественных отношений. Без него не родился бы и наш Чехов (корни у "Вишневого сада", а тж крылья у "Чайки", растут как раз-таки из поименованных пьес). Кр. того, можно вспомнить, что героинь Ибсена Второго воплощала на русской сцене знаменитая А. П. Яблочкина... (Будем надеяться, что ее у нас еще помнят -- и не только из-за пошлого анекдота про "что такое секс?" Да, она умерла девственницей -- но в том ли дело?..)
  Ну и третий Ибсен -- тот, в котором сошлись первые два. Ибсен-философ, Ибсен-символист (если здесь это слово уместно). Автор "Бранда", "Борьбы за престол" (ах ты ж Боже, какая великолепная пьеса!.. Марк Захаров должен был бы ее поставить. Самый-самый текст для этого режиссера; самый-самый режиссер для этого текста). "Пер Гюнт" есть венец творчества Ибсена Третьего.
  "ПУГОВИЧНИК. Сказать по правде, грешник настоящий
  В наш век довольно редкое явленье:
  Тут мало просто пачкаться в грязи;
  Чтобы грешить серьезно, нужно силу
  Душевную иметь, характер, волю.
  Не для тебя, не для тебя подобных,
  Которые плескались в грязной луже,
  Геенна огненная.
  ПЕР ГЮНТ. Да, и, значит,
  Свободен я идти куда угодно?
  ПУГОВИЧНИК. Нет, значит - надобно тебя расплавить
  И перелить."
  Или вот, например, такой диалог:
  "ПУГОВИЧНИК. Быть самим собою - значит
  Отречься от себя, убить в себе
  Себя иль "я" свое. Тебе-то, впрочем,
  Такое объясненье ни к чему.
  Ну, скажем так: самим собой быть - значит
  Всегда собою выражать лишь то,
  Что выразить тобой хотел хозяин.
  ПЕР ГЮНТ. А если ты всю жизнь узнать не мог,
  Что выразить тобой хотел хозяин?
  ПУГОВИЧНИК. Нужна догадка, Пер!
  ПЕР ГЮНТ. Да, да, но часто
  Обманывают нас догадки наши, -
  Так из-за этого и погибать?
  ПУГОВИЧНИК. Приходится, Пер Гюнт! И собирает
  Средь недогадливых рогатый жатву."
  Ну разве не прекрасно?.. (А кто помнит только музыку Грига, "Песню Сольвейг" или сцены в пещере горного короля -- тот сам себя наказывает, оскопляет и лишает вкусного лакомства).
  Насчет же Толкина и его мировоззрения (которому "Гюнт" глубоко противоречит)... Читая Профессора, временами натыкаешься на странные (чтоб не сказать больше), весьма подозрительные и -- вряд ли случайные совпадения. (Об их неслучайности говорит хотя бы сюжетный ход с аукционом, на котором имущество ггероя распродают после его мнимой смерти -- эта очевидная отсылка к "П. Г." Толкином даже особо не зашифрована...) Но -- братцы мои, все еще хуже! Гораздо, гораздо хуже. 8-) К примеру, кто-нибудь сомневается, что знаменитый "тайный порок", о к-ром он говорит в одноименном эссе, страсть к созданию новых языков из ничего, -- это чисто свое, толкиновское, от глубины сердца идущее? Вроде бы никто. 8-) Сам же Дж. Р. Р. в упомянутом эссе и сознавался, что сие пристрастие у него с детских лет; то, как увлеченно и глубоко он занимался составлением эльфийской грамматики, орфографии и пр., казалось бы, уже говорит об одержимости этой идеей -- и о том, что она выстраданная. А вот теперь давайте взглянем на отрывок из "Гюнта", -- не предстает ли, в свете его, все вышесказанное перед нами... совсем по-другому?
  "Там в сказочном востоке,
   Малабар лежит далекий,
   Погрузясь в морские дали.
   Там культуру насаждали
   Португальцы и голландцы.
   Кроме этих чужестранцев,
   Были толпы там своих,
   Малабарцев коренных.
   Но теперь язык их смешан,
   К сожалению. А встарь
   Там - могуч, свободен, бешен -
   Сам орангутанг был царь.
   Чужд всех тонкостей культуры,
   Только свой язык он знал, -
   Как свободный сын натуры,
   Завывал лишь да рычал.
   Горе! Пришлою ордою
   Тот язык сведен на нет.
   Ночь нависла над страною
   На четыре сотни лет!
   Результат же долгой ночи -
   Всех природных сил застой.
   Вот рычать не стало мочи,
   Вот и смолк туземный вой.
   Чтобы выразить идею,
   К речи нужно прибегать!
   Хуже гнета, думать смею,
   В свете слыхом не слыхать.
   Оставаться самобытным
   Хочет, должен "всяк язык", -
   Я и встал за первобытный
   Наш природный рев и крик.
   На него народа право
   Отстоять я криком мнил;
   Он ведь гордость наша, слава -
   Я вопил, что было сил.
   Но - увы! - мои страданья
  Не сумели оценить.
   Друг, ты зришь мои страданья,
   Посоветуй, как мне быть?" --
  не в посл. очередь благодаря Толкину, ибсеновская ирония со временем уступила место концепции "мир как текст". (Да оно и правильно, вообще говоря. Объективных моделей познания действительности нет -- ну, насколько я понимаю слово "объективный" -- а языковая модель и не упрощена чересчур, и не усложнена, т.е., для поверки "алгеброй гармонии" -- нашей с вами реальности -- вполне себе годится). Поединок норвежского гения с британцем в дан. случае закончился победой британца; очко в пользу Профессора, хоть его творчество и оторвано от действительности (ну, о н с а м, по кр. мере, так говорил), а Ибсен остросоциален.
  Кстати, об эскапизме, действительности и ограничениях, к. она накладывает. Кто не помнит толкиновских рассуждений о побеге узника из постылой тюрьмы, к. не следует путать с бегством дезертира? Кто не помнит, как Джон критиковал честертоновскую эстетику нонсенса (она же "Moorefoc'', т.е., прочитанное наоборот слово 'Cofeeroom', она же -- поиск необычного в обычном), и противопоставлял ироническому высмеиванию постылой реальности -- творчество, в прямом смысле слова т в о р е н и е:
  "Пускай мы спрятали за каждый куст
  Драконов, эльфов, гоблинов. И пусть
  В богах смешали мы со светом мрак --
  Мы обладаем правом делать так".
  Но вдруг -- совершенно, пардон, в н е з а п н о -- подленькая мыслишка: а не ответ ли это прочитанному в юности "Гюнту"? Не испытал ли Толкин, простите за грубость, чувствительный укол из-за сарказма норвежского драматурга, и не пытался ли просто... сублимировать свою обиду?! Ведь, как известно,
  "ОСЕ ...только на словах он был удал
   Да небылицы сочинять был мастер,
   А чуть коснись до дела -- нет его!
   Не знаешь прямо, плакать иль смеяться...
   А как мы с ним друг к другу прежде льнули,
  Чего-чего не натерпелись вместе!
  Покойник-муж был пьяница и мот,
   По деревням таскался и по селам
   Да бражничал, сорил деньгами. Я же
   С ребенком Пером дома все да дома...
   Ну, как же быть, как время скоротать?
   С судьбой бороться разве нам под силу?
   Да и глядеть в глаза ей тоже страшно.
   Ну вот и норовят забыться люди,
   Рассеять мысли жуткие -- кто чаркой,
  Кто выдумкой баюкает себя;
  И мы с сыночком сказками спасались --
   Про принцев заколдованных, про троллей,
  Про похищения невест... Но кто же
   Подумал бы, что так засядут сказки
  Те в голове?" --
  и всё-таки (хотя, казалось бы, дело ясней ясного), тут есть своя тонкость. Напомню, в #ссср\#снг "интеллигентская романтика" и была, и до сих пор непопулярна. Классу-гегемону не нужны ни творчество, ни фантазия. (Один известный писатель утверждал -- более-менее недавно -- что фантастика -- это не про людей, а про полевой синтезатор "Мидас" и то, как он изготавливает золото). Скрепероиды, рубероиды, плюс прочие противные железки!.. Как же тут не принять сторону Профессора? Два-ноль не в вашу пользу, Г. И. 8-) Вот уже второй поединок вами проигран...
  С другой стороны, Ибсен-реалист в какой-то мере ведь подло "сливает" и поединок с самим собой. С Ибсеном-модернистом:
   "ПЕР ГЮНТ...Где был самим собою я - таким,
   Каким я создан был, - единым, цельным,
  С печатью Божьей на челе своем?
   СОЛЬВЕЙГ. В надежде, вере и в любви моей!
   ПЕР ГЮНТ (пораженный, откидываясь назад).
   О, что ты говоришь! Молчи! Загадка
  В самом ответе!" --
  это уже проблематика 20 в., не классической литературы. "Тот самый Мюнхгаузен" и Шварц вместо Печорина и Обломова. (В скобках оговорим, что у Ибсена Пер спасен от распада своего "я" через любовь женщины, что, хоть и подано в новом для классической литературы к о н т е к с т е, все же на момент написания пьесы безнадежно устарело и отзывалось пошлым штампом... тогда как толкиновские герои опираются не на любовь, отчасти вынесенную автором за скобки (представьте себе статью "Дунадан на rendez-vous'' -- что-то не то, правда?), а на свое соответствие гуманистическому культурному коду. Т.е., Профессор с его архаикой оказался таки бОльшим модернистом...) Но это не отменяет того, что #ибсен и #tolkien , так сказать, "рыли" в одном направлении. Несмотря на все отмеченные выше конфликтные моменты. ;
  (продолжение следует)