Русь утренняя. Глава шестая

РУСЬ УТРЕННЯЯ

Эпическая поэма

Глава шестая


Договор между греками и болгарами.
Подкуп печенегов. Осада Киева. Хитрость
подростка. Освобождение. Просьба княгини
Ольги. Православные похороны. Перемены
на Дунае. Третий болгарский поход.
«Иду на вы!» Греки откупились.
Царь Иван Цимисхий. Формирование армии.
Молитва перед выступлением. Проход через
Балканы. Разгром дружин Святослава. Битва
за Преславу. Снова Доростоль. Последнее сражение.
Днепровские пороги. Смерть Святослава.


Как злобные деянья не плети,
Они всегда свою проявят сущность.
Или врага Христова во плоти,
Или коварства тайную двуручность.

Раскрылся план посланца из Афин.
Никифор-царь в Болгарию посольство
Направил с изобильем лучших вин
И прочего земного хлебосольства.

Царь им сказал: «Мы с вами земляки,
И более — породы христианской.
Помиримся. Пускай умрут враги
От злобы сатанинско-окаянской.

Совместными усильями по ним
Ударим изнутри мы и снаружи.
И пусть они рассеются, как дым,
Который никому из нас не нужен».

Петру известье это, как елей,
Пришлось по сердцу. И вещают были,
Они совместным даром поскорей
Кочевных печенегов подкупили.

Чтоб те, пока в отлучке грозный князь,
Как в мышеловку, изловили Киев.
Там нет защиты. Оная снялась
И подалась в разъезды полевые.

И вот уже кочевников орда
Сплошным кольцом столицу окружила.
Нет хода ни оттуда, ни туда,
И жизнь своё движенье прекратила.

Княгине надобно послать гонца,
Чтоб сообщить владыке Святославу,
Что Киеву не долго до конца,
Что он попал в смертельную облаву.

Послать бы, кто проворней, на поля,
Где воинство, в ученьях упражняясь,
Не знает, как любимая земля,
Мрачнеет, к явной гибели склоняясь.

Но тёмной темью воинство стоит
Вокруг раскидистых столичных башен,
Меж воинами мышь не пробежит,
Да что там мышь, комар и тот не страшен.

Но вот перед княгиней мальчуган
Является со старенькой уздечкой.
«Я родом печенег. Мне этих стран
Знаком язык. Я запросто за речкой,

Сказавшись пастушонком, окажусь»...
И вот он за рекой савраску ищет.
Теряется в орде. (Богата Русь
Мальчишками — признаться не боюсь —
У коих не славянские глазищи!)

И вот он на ворованом коне
К отряду удалившемуся мчится.
И вот по запроточной стороне
К столице пленной конница стремится.

И так удар был страшен и ретив,
Что в ужасе велкиком печенеги
Умчались в степь, у стен кремля забыв
Свои рыдваны, брички и телеги.

А тут нагрянул сам великий князь,
Грозе подобно или страшной вьюге,
И, справедливым гневом распалясь,
Развеял печенегов по округе.

«Родная мать! — княгине он сказал. —
Я Днепр люблю, но мне Дунай дороже.
Я там столицу новую создал.
Она не Киев, но зато моложе».

«Сын дорогой! Мои на склоне дни, —
Ответила она. — Ты это знаешь.
Так вот, сперва меня похорони,
А уж потом живи, как пожелаешь».

По завещанью Ольгу погребли
Не как язычницу, но христианку.
В Христовом храме службу провели.
И стар и мал собрались спозаранку.

И хоть, понятно, верою пленён
Был византийской далеко не каждый,
Но поклоненье — русичей закон,
Особенно когда персоне важной.

Стрелой герой наш мчится на Дунай,
Но, Боже мой, как всё тут изменилось.
Был разорённый, разобщённый край,
А нынче всё срослось, соединилось.

И в первом же начавшемся бою
Болгары встретили пришельцев смело,
И показали выучку свою,
А миг настал, без паники, в строю
Из битвы вышли, отступив умело.

«Ого! Без греков тут не обошлось! —
Смекает князь. — Приметы их науки.
Вот выплесну на придунайцев злость,
И дотяну до византийцев руки».

И вновь молниеносные броски,
Которых все панически боялись
И от которых сильные враги
Как черти от крещенья, разбегались.

Один из литераторов сравнил
С бросками барса эти продвиженья.
Великим правдолюбцем автор был,
Достойно истины его сравненье.

Быстрее, чем в предшествующий год,
Он по своей Болгарии промчался.
Всех подчинил, и служек, и господ,
И за царя пленённого принялся.

«Мой друг Борис! С Перуном не борись.
Но не стремись бороться и со мною.
А согрешил — усердно помолись.
Цимисхий — в глубь болот он провались —
Заставил вас пойти на Русь войною?»

«Цимисхий, ох, Цимисхий. Ихний царь.
Он подчинил себе наш край болгарский». —
«Ну подожди, афинский государь!
Устрою я тебе подарок адский».

И он берёт перо, из царских книг
Страницу вырывает, что почище:
«Иду на вы! Готовься, еретик», —
Выводит князь непишущей ручищей.

Недолги сборы были, как всегда.
Сговорчивы в войну народ с народом.
И вот уже несметная орда
Идёт к Царьграду яростным походом.

Всё перед войском стонет и горит,
До неба тучи пламени и дыма.
«Неладно, — царь афинский говорит. —
Спаси христос! Орда необорима».

«Есть старый способ, — следует совет. —
От скифа можно мигом откупиться.
Подарков больше дать, и горя нет.
И он опять домой к себе умчится».

Так получилось и на этот раз.
С тяжёлыми и ценными дарами
Ушли войска. Куда тебе Кавказ.
Чем не война с покорными царями.

Но царь Цимисхий был не тем бойцом,
Чтобы при первой трудности сдаваться.
Он был с искусством воинским знаком,
Был терпелив, умел, как лев, сражаться.

Среди борцов он равного не знал,
С разбега на коня легко садился,
Из лука лучше всякого стрелял,
Короче, для войны Иван родился.

И только русский князь войска увёл,
Как тут же по селеньям Византии
Наборы царь Цимисхий произвёл
И укрепил дружины боевые.

Наверное, и года не прошло,
А воинство таким в Афинах стало,
Что сам бы Святослав сказал: «Зело!»
И удивился этому не мало.

Но царь Иван об этом знал и сам.
Однако перед тем, как в путь-дорогу
Отправиться, пошёл в Великий Храм
Молиться Богородице и Богу.

Молился несколько часов подряд,
Покуда над  собою не услышал:
«Вас защитит Феодор Стратилат.
Иди в поход». И царь из храма вышел.

Войска ущельями Балканских гор
Пробрались, словно кто-то в самом деле
Помог им, скрытен, всемогущ и скор,
Так что дозорные не углядели.

И города, в которых Святослав
Для крепкой власти разместил дружины,
Отряды конников своих послав,
Цимисхий взял усилием единым.

Но на Преславу, где болгарский был
Престол, где царь Борис в плену томился,
У полководца не хватило сил,
Не день, не три тяжёлый приступ длился.

«Семь тысяч славных киевских бойцов
В кремле засели, — летопись вещает, —
И сколько раз отбились от врагов,
Один лишь Бог об этом правду знает.

У стен кремля, как мёртвые снопы,
Валились греки, справедливой кары
Не в силах избежать. Страшны судьбы
Рождённые возмездием удары».

И лишь когда царьградцам удалось
Поджечь прославленною нефтью стены,
Защитникам в открытый бой пришлось
Вступить и неизбежно, непременно

Под натиском орды на поле лечь,
Но, как всегда, воистину геройски.
Цимисхий произнёс в Преславе речь,
Благое слово о славянском войске.

Но тут же Святославу написал,
Чтоб уводил сограждан восвояси.
Достаточно, мол, брат повоевал,
И без тебя пока хватает грязи.

«Ты войско просишь увести? — Изволь. —
Ответил князь. — На этот раз смиримся.
Но я иду с дружиной в Доростоль.
Вот там с тобой мы, братец, и сразимся»...

Ах, мне бы летописцев древних дар
Рассказывать привольно о сраженьях!
Но дань сраженьям я уже отдал.
Теперь одно логично продолженье —

Покой и тишь. К тому же мне пора
Заканчивать главу о Святославе.
Еще немного строф из-под пера,
Вернее, ноутбука. И мы вправе

Повествованье наше завершить.

Мир заключил герой с царём Иваном.
Последняя удача победить
Досталась грекам. Прямо перед станом

Цимисхия промчался ураган,
Явился воин в огненной одежде,
И русичам урок был чудный дан,
Привычно-славный путь закрыв к надежде.

А вскоре возвращался князь князей
Домой через Днепровские пороги,
И там с охраной верною своей
Попал в засаду. Печенеги строги.

Убили всех. А князя самого
Особым уважением почтили.
Из черепа высокого его
Подобье дивной чаши источили.

И не случалось после торжество,
Чтоб из неё они вина не пили.

29.08.16 г.,
Перенесение в Константинополь
Нерукотворного Образа Иисуса Христа