15. Психоделика

…Хозяйка, пусть в печке готовится суп,         
         Под лавкой скрипит сверчок.
Красотка, дай лучше распробовать вкус,
         Как свёклой раскрашенных, щёк!

Какое-то неказистое подобие скрипки выводило задорную мелодию, раскрасневшаяся девчонка стучала каблуками по дубовой широченной столешнице – рейтары сдвинули все   кружки, кувшины, блюда на один конец стола, а на другой – подняли (попутно ощупав… ну, кому что повезло)  певичку.  Девчонка отбивалась, хохотала и пела, пела. А рейтары подхватывали:

…Красотка, дай лучше распробовать вкус,
         Как свёклой раскрашенных, щёк!

Сафо с нами не было – хозяин гостиницы уже проводил  “благородную госпожу”, зачем-то прикинувшуюся простолюдинкой, “почивать”.  “Служанка” последовала за своей хозяйкой.
Ни Актис, ни Нефели не было видно тоже. Ещё недавно они отплясывали с солдатами, но, когда недалёкий пражский Орлой отбил одиннадцатый час, гречанки, как-то по-английски незаметно, исчезли.
« – Не волнуйся! – улыбнулся Привратник. – У них остался только час. Не пропадут.
Действительно, куда ж им – с подводной-то лодки…
А мне… Ведь и мне когда-нибудь придётся готовиться… К плаванью…

Хозяйка в холстине, а словно в шелках!
      И   что там сверчок орёт?!
Красотка, с чего тебе видеть, как
      Под тряпки лезет ворьё?!

– Странно, вот точно помню эти куплеты! –  покачал головой Вергилий. –  Только размерность была другая, и пели его под… рог-cornu… рожок, что ли, по-вашему. Да и ритм отбивали тимпаном.
Солдаты не заморачивались с ударными – они лупили по столу, кто ложками, кто кубками, кто рукоятками кинжалов:

…Красотка, с чего тебе видеть, как
      Под тряпки лезет ворьё?!

– …Полторы тысячи лет прошло, но… Чуть другая одежда, чуть другое оружие, музыкальные инструменты тоже другие, а люди… Какими были, теми же и остались.
 
Хозяйка не плачь, не плачь, не  плачь
            А привечай гостей!
Красотка не прячь, не прячь не прячь
           Спелые дыни грудей!

– У нас археологи нашли записки-обращения египтян к своим умершим родственникам:  с того света те должны бы присматривать за семьями. Это от них до вас, как вам до нас – тоже  на пару тысячелетий, только   в древность. Вот там один муж пеняет своей погребённой жене: «Что ж ты не помогаешь совсем, а я был добр с тобой и верен…». Всё то же…
– «Добр с тобой и верен», – тихо повторил Вергилий.
А разухабистый хор пьяной солдатни проревел вслед за разбитной девицей:

Красотка не прячь, не прячь не прячь
           Спелые дыни грудей!

– Ты так и не рассказала нам про вашу психоделику, – улыбнулся древний поэт.
– Сафо сейчас не до литературы, – улыбнулась в ответ я.
– Расскажи мне.
– Тут?
– Мастер… – он недоумённо пожал плечами.

Хозяйка смотри, смотри, смотри,
            Сколько в тебе чудес!
Красотка пусти, пусти, пусти
           В свой заповедный лес!

– Господин… – хозяин подошёл к нам. – Госпожа уверена, что хочет дослушать балладу до… до финала?
– Есть что предложить?
– За той стенкой у нас комнатки, ну, как ложи в театрах…
– Веди.
Девчонка отплясывала уже так, что видны были не только башмачки, уже мелькали и чулочки… И мужчины восторженно ревели:
 
Красотка пусти, пусти, пусти
           В свой заповедный лес!

Дверь, недолгий коридор, дверь… Тишина. Из при открытого окна чуть тянет прохладной…
– Когда строили, я не стал экономить – стены толстые. Да берёза и не дорога… И ковёр к тому же… С обеих сторон.
– Мы оплатим.
Хозяин толщину кошелька уже оценил и ещё он оценил вензель на том пузатом мешочке. И, оказывается, он ценил и ещё кое-что:
– Какие сомнения могут быть о родственнице княжны Аллы… – хорошо иметь репутацию. – Вам ещё пива или…  У нас модным становится новый  напиток, – и он старательно сартикулировал: – кофе. Мне не нравится: горький, зараза! Турок, который привёз его… Он торгует здесь неподалёку, так поначалу чуть не разорился, а потом, прощелыга, придумал:  объявил, что это лекарство. Ну да, бодрит заметно! А лекарства – они ж завсегда совсем несладкие. И порции,  под это дело, у него стали… аптечными!
– Кофе, – согласился Вергилий.
– Кофе, – присоединилась к нему и я.
– А пирожных к нему? Для сладости?
– Да.
Он вышел. А Вергилий опять покачал головой:
– И этот… Как полторы тысячи лет тому назад… Точно такой же. Да, меняются не люди, а…
– А?…
– Мир вокруг них. Они вокруг себя меняют мир. А сами… Разве что, придумывают «самолёты», чтобы быть быстрее, «артиллерию», что быть сильнее, «телескопы», чтобы быть зорче.
– Зорче не значит – лучше. Вот лишь  в эти времена художники увидят, разберутся, что в основе гармонии на картине – «золотое сечение». Или… Только к началу XX  века  увидят и покажут остальным, что снег – он синий…
– Я не помню  снега, – словно извинился  италийский поэт. – Видел-то его всего пару раз. Что-то грязненькое… Ладно… Итак, «психоделика»? Что это за наркотик новый такой?
– Нет, – засмеялась я. – Символизм в России –   не о символах, футуризм – не поэзия будущего, даже социалистический реализм, он не о социализме, и уж тем более не про реальность, вот и психоделика… Хотя и в классическом виде:  под действием наркотиков  или как бы под т их воздействием – в России такие стихи были. Брюсов.
Нет, не скандалёзные его строки:

  Всходит месяц обнаженный
     При лазоревой луне...

Через полтора десятка лет Мандельштам показал, как вполне трезво можно истолковать  их:

Нет, не луна, а светлый циферблат
Сияет мне…

То есть и Брюсова можно представить наблюдающим восход месяца, стоящим под светлым, чуть  голубоватом циферблатом уличных часов. Но вот другие  его ранние стихи…

Сладострастные тени на темной постели окружили, легли, притаились, манят,
Наклоняются груди, сгибаются спины, веет жгучий, тягучий, глухой аромат.
И, без силы подняться, без воли прижаться и вдавить свои пальцы в округлости плеч,
Точно труп, наблюдаю бесстыдные тени в раздражающем блеске курящихся свеч;
Наблюдаю в мерцаньи колен изваянья, беломраморность бедер, оттенки волос…
А дымящее пламя взвивается в вихре и сливает тела в разноцветный хаос.

Вот в них без кокаина явно не обошлось.
А наша психоделика… Просто модное слово.  Как тот же “футуризм”, подхваченный младыми гениями у итальянцев в противовес “символизму” Брюсова. Да и сам Брюсов, не думая ни о каких смыслах, за десять лет до того просто встал под модное знамя. Что такое литературное течение? Несколько поэтов, называющих друг друга гениями,    и девушка, разливающая на их посиделках чай. Только с поправкой на эпоху феминизма: среди поэтов –  теперь  тоже есть девушки…
Тут раздался стук в дверь, и вошёл хозяин, за ним впорхнула служанка с подносом, на котором парило от кофе, пахло от сдобы, где радовал глаз набор пироженых.
- Представляете, - пожаловался хозяин, - пришлось под эти порции специальную посуду заказывать!
- Сколько с нас?
- Но вы же ещё не уходите…
- И все-таки?
- Ужин, комната, - указал он на потолок, а потом обвал вокруг нас: - ложа… Почти пять золотых…
Я вынула из кошелька пять монет:
- Так?
- Спасибо, госпожа.
Девушка наполнила из пузатого кофейника чашки. Они вышли.
Древние поэт взял румяную булочку с впеченным в неё творогом, я – выпеченную миниатюрную корзиночку, заполненную вареньем. Мы сделали по глотку кофе.
- О-о… - оценила я.
- Да, турок тот заваривать кофе их научил, - согласился со мной поэт. – Так что там дальше, с вашими психоделиками?
- А дальше для паблисити, как это называлось во времена Российской Империи или пиара, как то же самое кличится  во времена Российской Федерации  (в скобках – России), нужен скандал.  Брюсову попервоначалу  оказалось достаточным написать  одностишие  «О, закрой свои бледные ноги». Эренбург даже через полвека вспоминал, как взрослые при нем, мальчике, говорили «... о премьере комедии Зудермана, об открытии Художественного общедоступного театра, о погромах, о письме Толстого, о красноречии адвоката Плевако, который может добиться оправдания самого жестокого убийцы, о фельетонах Дорошевича, высмеивающего «отцов города», о каких-то сумасшедших декадентах, уверяющих, будто существуют 'бледные ноги'.» Даже Чехова достало: «И никакие у них не бледные ноги! А как у всех – волосатые». Поэта потом несколько лет не пускали ни в один журнал… Маяковскому со товарищи для  полноценного скандала уже пришлось на  своём выступлении разбивать графин о голову близсидящего зрителя. А вот в наше время… «Дыр бул щилов» уже начитались, прямых контактов со слушателями не осталось…  Остались  старые, как мир приёмы… Если на балу женщина, или на дискотеке девчонка найдёт взглядом кавалера (или пацана),  улыбнётся (хмыкнет) и потупит взор (отвернётся), то…
– Рыцарь  пригласит её на танец, – улыбнулся Вергилий.
– А мальчишка потянет её на танцпол,  – улыбнулась я. И продолжила: –Так и тут… Со времён первых модернистов действует фраза: «А видели вы когда-нибудь, мадам, как течет река?» И больше не надо ничего объяснять, даже больше: главное – ничего не объяснять!
«Настоящая психоделика читателя ЦЕПЛЯЕТ, выворачивает, она вызывает у него какие-то вполне конкретные ощущения - ФИЗИЧЕСКИЕ, а не на уровне мыслительных процессов. Она ему доставляет или боль, либо какую-то буйную радость, либо непонятный восторг, либо еще что-то, но – ОНА ЕГО МЕНЯЕТ. Она его МОМЕНТАЛЬНО ТРАНСФОРМИРУЕТ. Без раздумий, без самокопания, без индульгирования, -- просто берёт – и что-то с ним делает. Чего словами объяснить нельзя. А если такого эффекта после (или во время) прочтения стиха не наступает – значит – это НЕ психоделика. Либо читатель невосприимчив к психоделике (такое тоже бывает, хотя и не часто: большинство людей, кто говорит, что психоделики не существует – просто не хотят признаваться в том, что какие-то стихи их "задевают" за живое. :) »
«Она» здесь – это психоделика. Но, ведь, если данный термин  заменить на слово «лирика», не изменится ведь ровно ничего.
А вот одно из последних определений от мэтра:
«Психоделика – это направление в поэзии, построенное на интуитивном применении иерархически структурированной многоуровневой архитектоники в сочетании с кумулятивным эффектом прецизионно сбалансированной системы приёмов суггестивного воздействия литературными средствами на читателя, совокупность которых обусловливает образование единого интратекстуального континуума, актуализирующего себя через эффект нелинейного усиления взаимодействия текста с читателем, проявляющий себя, в частности, через резкое повышение степени сопричастности читателя и общий рост вектора направленности текстового поля на читателя, вследствие чего у последнего возникают текстуально-индуцированные психологические модуляции различной продолжительности и интенсивности».
– Судя по количеству латинских корней, – улыбнулся древний римлянин, – я тут должен разобрать больше тебя,  но я не понял ничего.
– Да ничего нового и нет. Любой поэт пишет, как хочет – «интуитивно применяет», и надеется,  что у читателя возникнет  «эффект нелинейного усиления… сопричастности», а критик потом рассуждает, есть ли при этом «применении иерархически структурированной многоуровневой архитектоники», на которую плевать и поэту – он-то писал интуитивно, и читателю, которому главное – «психологические модуляции».
Тем более, что ни одного примера «структурированности архитектоники» нигде не приводится. Поэтому весь этот абзац не более информативен, чем фраза полувековой для меня давности: «Поэзия – это открытый поиск созвучной души» (Михаил Анчаров), а чтение чуть более нескольких абзацев  неизбежно вызывает в памяти  одну из последних статей Блока, где он издевался над Гумилёвым: «…лучше же всех поэтов – акмеист; ибо он, находясь в расцвете физических и духовных сил, равномерно уделяет внимание фонетике, стилистике, композиции и "эйдолологии"».

А от особо-настырных можно от писаться: «..Ань, может, у нас просто мирро-осчуйсчение разное. Мы по-разному воспринимаем мир, вот в чем промблема. Ну, как два некогерентных источника волн. В разной фазе мы находимся просто…»
Я уж тут не говорю о некорректной метафоре: источники испускают волны в разных фазах, а не находятся в них. Но кроме того, взаимное усиление волн в одной фазе - это и есть «созвучие». В общем, никакой особой психоделики в стихах психоделиков я не обнаружила.
- Тебе не понравились их стихи?
- Я в стихах ищу все ту же «созвучность»  или отточенность завершенной фразы, а у них акцент на разглядывание мгновения, на растягивания мгновения, на любование им, на следование за ним, они не рассказывают о нем, они живут в нем. Это они называют совершенно неудачным термином – «экспрессия», процесс перехода в это мгновение, перевода читателя в это мгновение – «разгоном экспрессии». Но чтобы погрузить читателя в него, чтобы дать время осмотреться читателю в этом мгновении, чтобы разогнать экспрессию, чаще всего нужны дополнительные, слова, строки, строфы, а я не люблю длинные стихотворения. И ещё одно… в стихах Чёрного Георга всегда есть некая отстраненность, словно бы он – вне, вне сцены, описываемой в стихе, вне стиха, вне мира, а мне нужна Земля. «…слишком склонен он забывать, что лирика, по природе своей, — вовсе не изобразительное художество, как пластика и живопись, но — подобно музыке — искусство двигательное, — не созерцательное, а действенное, — и, в конечном счете, не иконотворчество, а жизнетворчество.» Вячеслав Иванов так писал о парнасцах, но уж больно похоже!
- А сам он про экспрессию что-нибудь писал?
«С теоретической точки зрения, экспрессия представляет собой принципиальный тип структурной композиции, который характеризуется следующими характеристиками: векторной направленностью, скоростью, ускорение» -  вот его определение.
- Но в нем же, что это такое, никак не определено!
- Вот. Да и все остальное – тоже. И тем не менее  споры вокруг психоделики были очень продуктивны.  Было подчеркнуто, возможность наличия в стихотворении нескольких уровней восприятия. И в связи с этим, введены новые термины: резкое осознание читателем наличие другого слоя в стихотворении и мгновенное переосмысление смысла всего произведения, вызывающее «ах!» озарение – это «прокол», трансфиксия; синхронное восприятие нескольких уровней, нескольких смыслов произведения, переход, переливание, интерференция слоёв, образов, смыслов – трансгрессия. И лично мне понравился ещё один термин – пикаделика: произведение в котором есть два – только два!- но противоположных потока восприятия, которые в конце – сталкиваются. Нравится, потому что именно в этом стиле написаны самые знаменитые ранние стихи Анны Ахматовой. К примеру:

Сказал, что у меня соперниц нет.
Я для него не женщина земная,
А солнца зимнего утешный свет
И песня дикая родного края.
Когда умру, не станет он грустить,
Не крикнет, обезумевши: «Воскресни!»
Но вдруг поймет, что невозможно жить
Без солнца телу и душе без песни.
                …А что теперь?

При первом прочтении с последней фразой, последней строкой вдруг осознаешь, что в стихотворении два персонажа и что, пока мужчину заносит в поэтические выси, девушка тихо звереет: это что, он мне, что ли, сдохнуть предлагает?!
- Да, - улыбнулся другой поэт, - уж явно не предложение выйти за него замуж. И все-таки, - он улыбнулся опять, - пожалуйста, прочитай мне что-нибудь психоделическое?
- Да я почти ничего не помню…
- И все-таки…
- Хорошо. Чёрный Георг.. У стихотворения есть эпиграф:
«Я подобен ребенку, который не явился в мир.
О! Я несусь!
Кажется, нет места, где бы я мог остановиться.»
(Лао Цзы, Дао Дэ Цзин, XX)
Но фраза названия – нечто вроде ещё одного эпиграфа – она из известной оперетты Кальмана «Сильва». Оперетта – это комедия с веселыми песнями и нестрогими танцами – вроде, как там, - усмехнулась я и кивнула я на стенку, прикрывавшую нас от зала. Классик понял и усмехнулся тоже. – В том эпизоде пьяненькому мужчинке  напомнили про его жену, и он ужаснувшись, произносит: «О драконах ни слова!». То есть, - словно хмыкает автор, - хватит о бабах, давайте не про любовь! Хотя… - я покачала головой, - в стихотворение можно прочитать и этот смысл… «С геометрически-отточенной бредовостью…»
И вдруг услышала, как через неплотно прикрытое окно донеслись колокольчики курантов Пражского Орлоя. Ещё один час кончился… Который? Полночь?! Я бросила взгляд на Вергилия – он все слышал тоже, и  лишь двинул вперёд ладонью: «Продолжай!». Но полуночный бой длится лишь чуть более минуты, а у стихотворения девять строф – не успею. И тогда не стала читать четные строфы, которые мне когда-то показались излишними, которые нужны были, только чтоб «разогнать экспрессию»:

С геометрически-отточенной бредовостью,
- Лепестками разворачиваясь – в стороны, –
- Как в тюльпана раскрывающейся полости, –
- Разделяются – на части – мои головы.
-
- Я лечу – не мухой и не птицей, – нет! –
- Снайперскою выпущенной пулею
- Я пронзаю – небо, в решете рассвет, –
- Ветром-невидимкой. А хочу ли я?.. –

- ..Распадаясь – на частицы – в целое,
- Струями сдуваясь – в завихрения,
- Безвоздушным трением бесцельного
- Уношусь – туда, где нет – ни времени,
- Ни пространства.
-
- … Те, кто – жизнью, смертью ли – пресытившись,
- Порожденьем – целостности сущего
- Заполняют дни свои, – струятся вниз,
- Отстраняясь от забот насущных, и

- …Те, кто в состоянии – запомнить сон,
- Те, кто ходит – почвы не касаясь,.. –
- Посмотрите вверх! –
- На фён, мистраль, муссон... –
-
- Я вас вижу.
- Я вам улыбаюсь.»

- А мне нравится, - успел улыбнуться бессмертный, и пустые одежды опали на пустую скамью.
Пражский Ордой стих. Я успела тоже.
Налила себе ещё кофе, взяла ещё пироженое. Что теперь? Может, сходить Катаржине – успокоить? Да не стоит: Сафо её наверняка подготовила… Вспомнила и  про девчонок и почти рассмеялась: бедные солдатики! Девки из первого круга Ада особой заботой наверняка их не побалуют, а чтоб запомнили – постараются.
Кофе ещё холодным не был. Впрочем, горячим – уже тоже нет. Допила. Так, расплатиться я расплатилась…  Пора.
Распахнулась дверь. В «ложу» ворвался хозяин. Прикипел взглядом к пустым одеждам, взглянул на меня… Я чуть сдвинута лоскут платья, прикрывавший мой драконий кинжал.
- Госпожа! – выдохнул он.
- Да?
- Вам надо уходить. Немедленно.
- Что так?
- Солдаты… которые ушли с вашими служанками… Они…  Они были недалеко и теперь… теперь кричат, что они – ведьмы, и их забрали в ад.
- Солдат?!
- Нет! Девок! Они почти голые!
- Девки?
- Солдаты! Они с ними… э-э… лежали и вдруг… Кожа вдруг посерела, потом распалась – только скелеты и черепа! А потом и кости осыпались в пепел!
Я не выдержала и засмеялась.
- Госпожа!!
- Что с солдатами? - сквозь смех еле выговорила я.
- Трезвые. Голые. Заикаются.
Я захохотала опять. Достала кошель, вынула два золотых:
- Это, чтобы они перестали быть трезвыми, - добавила ещё один, - Это… А как Катаржина?
- А она – тоже?! – опять округлились глаза у мужика. Впрочем, при виде золота рассудительность в них ощутимо прибавилось.
- Нет, она – ваша, а вот, которая с нею... – я держала монету в руке…
- В полночь визгов  сверху слышно не было, - кося на неё взгляд, тут же ответил мужик.
- Так, берешь девчонку,- я катнула монету к нему, - два мешка и собираете  одежду. Эту,- указала я на скамью, - девчонок, - махнула пальце всторону, - и ее госпожи – в один мешок, а солдатское – солдатам. Хламиды мы у актеров  брали, Катаржина вернет.
- Госпожа! Вам надо уходить! В любой момент про Вас могут вспомнить!
Я отсчитала ещё пять монет.
- А это, чтоб не вспомнили. Выводи.
Через минуту, уже стояла в пустом переулке.