По следам Анчара

К 220-летию со дня рождения А. С. Пушкина

Самому любопытно, чем закончится этот рассказ. История давняя, школьная, а сегодня — почти анекдот. Тогда же в ней смешалось всё разом: стыд перед классом, обида на учителя и бессильная злость неизвестно на кого. Шутка ли — единственный кол за десять лет учёбы. Да какой! Жирный, во полстраницы дневника, как в мультфильме про нерадивого школяра. И всё — из-за Пушкина.

Осень 1977 года. «Октябрь уж наступил» — сегодня мы цитируем эту строку походя, не замечая, что она въелась в подкорку целого поколения, как татуировка въедается в кожу.
Отчего вспомнилось? 6 июня 2019 года по радио сказали: 220 лет со дня рождения поэта. Я расплылся в улыбке — и решил непременно позвонить Сане Майорову, моему соучастнику того давнего преступления. Поздравить. И поехидничать.
* * *
Литературу в нашем классе любили не благодаря программе, а вопреки ей — из-за одного человека. Демьян Анатольевич — так мы его звали, коротко и с почтением, — вёл уроки, как иные ведут спектакль. Тесно ему было в отведённых программой рамках, любовь к предмету распирала во все стороны. Входил он в класс порывистым шагом, всходил на свой амвон у доски, широко улыбался, вскидывал обе руки к потолку — и начиналось действо.

— Милые сударыни и судари! Сегодня мы начинаем изучать творчество великого русского поэта Александра Сергеевича…
Голос его достигал апогея. Пауза. Класс дружно подхватывал: «Пушкина!»
Демьян победно опускал руки и торжественно выстреливал: «Правильно! Грибоедова!»
Всё. Он нас уже сделал — и дальше рассказывал о Грибоедове то, чего в учебнике не найти. Не биография — детектив со всеми полагающимися жанру поворотами.

А вот вам сюжет покруче. Добрались до Александра Ивановича Герцена. Учтите: нам было по пятнадцать лет, дело происходило в эпоху, которую нынче зовут дремучим застоем, а в стране, как известно, секса не было.
— И-и-итак, милые мои сударыни и судари, — вкрадчиво тянул Демьян, развалившись на учительском стуле, вытянув ноги и мечтательно закатив глаза, — шестнадцатилетняя немка Генриетта-Вильгельмина-Луиза Гааг родила Герцена, когда ей было шестнадцать лет. Чуть постарше вас.
Всё. Дальше можно было не уговаривать нас изучать наследие этого публициста, философа и революционера. Демьян был педагог с большой буквы — недаром все девчонки класса были в него тайно (как им казалось) влюблены.
* * *

Не стану утомлять вас прелестями школьной поры — у каждого она своя. Вернусь к главному.
Внеклассное чтение — знают ли сегодняшние школяры такое понятие? У нас оно было в ходу: самому выбрать стихотворение, выучить, рассказать у доски. Выбирали, разумеется, покороче — тот же инстинкт, что подсказывает нормальному ученику ответ на вопрос «какой твой любимый урок»: «Последний».

Демьян задал выучить любое стихотворение Пушкина. Мы с Саней Майоровым сидели на «Камчатке», у окна. Балбесами ни он, ни я не были. Саня — настоящий музыкант, окончил семилетку по классу фортепиано, уже ездил по выходным со взрослыми парнями играть на свадьбах и зарабатывал по тем временам приличные деньги — фигура для восьмого класса уважаемая. Я же был спортсменом, призёром городских и районных соревнований по лёгкой атлетике — но это уже другая история, которую когда-нибудь стоит рассказать отдельно.

Мы решили перещеголять весь класс и на литературном фронте. Выучили вдвоём «Анчар» — для восьмиклассников затея дерзкая. Кто же знал, чем обернётся этот выпендрёж.
Схема была проста, как всё гениальное: я отвечаю, Саня следит по книге рядом, подсказывает, если запнусь. Вызвался я первым.
«В пустыне чахлой и скупой,
На почве, зноем раскалённой…»
Голос — писклявый, ломающийся, подростковый — я насытил трагизмом сверх всякой меры. Демьян слушал, глядя в упор, и явно был впечатлён. Окрылённый, я молотил строфу за строфой, как комбайн на уборочной. И добрался до строк:

«…И тот послушно в путь потёк
И к утру возвратился с ядом.
Принёс он смертную смолу…»

И заело. Хоть «караул» кричи. В голове — пустота, ровная, как та самая пустыня из первой строки. Под партой я отчаянно сигналю ногой Сане: что дальше?
А этот обормот, видя, что я иду на рекорд уверенно и без запинки, зазевался, перелистнул не ту страницу — и потерял нужную. Понял, что у меня «залёт», забормотал глазами по строчкам судорожно. А я тяну паузу. Демьян напрягся всем телом, чувствуя неладное.

И вот тут всё случилось. В третий раз повторив «принёс он смертную смолу», я услышал, как Саня едва слышно, себе под нос, пробормотал: «И растянулся на полу».
В такую драматическую секунду — замечу это как непреложный физиологический факт — любая услышанная фраза идёт прямиком на язык, минуя разум. Тогда я этой тонкости, разумеется, не знал. Я честно, глядя Демьяну в глаза, не очень уверенно, но вполне внятно повторил: «…И растянулся на полу».

Муха, весь урок бившаяся между оконными рамами, стихла и упала замертво — так, во всяком случае, мне вспоминается сегодня. Лицо Демьяна начало вытягиваться. В классе стояла тишина, достойная траурного караула. И в следующий миг наследник педагогики Макаренко схватил со стола любимую чернильную ручку с золотым пером и метнул её мне точно в голову. Реакция не подвела — я увернулся, ручка разлетелась вдребезги, оставив на белёной стене чернильную кляксу, которая, подозреваю, пережила не один ремонт. Демьян в три прыжка долетел до нашей парты, вытащил нас с Саней за шиворот, ногой распахнул дверь и вышвырнул обоих в коридор, как нашкодивших котят. Следом, секунд через пять, вылетели портфели — и дверь захлопнулась. Мы стояли посреди коридора, оглушённые, а для полноты картины не хватало разве что рогатого чертёнка из-за угла, потирающего лапки над удачно разыгранной шуткой над двумя новоиспечёнными пушкиноведами.
* * *
Годы спустя, направляясь в Ленинград, я завернул в Михайловское. Мы с друзьями оказались там во второй половине дня — посетителей уже не было, а на дворе стоял канун очередного дня рождения поэта. Бродили по аллеям в одиночестве, читали стихи, фотографировались, а ночевать остались в палатке на берегу реки. И вот там, у костра, я и рассказал друзьям эту историю. И мне стало стыдно — так, как, наверное, бывает стыдно только русскому человеку перед своей же совестью. От отчаяния я не нашёл слов лучше, чем те, школярские: «Простите меня, Сергеич. Я больше не буду».

Вот такой у меня получился Пушкин.

6 июня 2019. Минск