Моя ненобелевская речь

Сегодня Всемирный день писателя, а я пишу всю сознательную жизнь, и мне захотелось сказать несколько слов. Эта потребность во многом неосознанна, но она присуща чуть ли не четверти населения планеты. Благодаря интернету и соцсетям, около двух миллиардов людей на разных языках фиксируют свое настроение и финансовую ситуацию, описывают свои путешествия, взаимоотношения с друзьями и врагами, борются с коррупцией или оттачивают новую научную доктрину. Все предыдущие века, в силу технологических и социальных причин, писательство считалось привилегией избранных. Папирус и пергамент, древние инкунабулы и увесистые тома в сафьянном переплете с золотым тиснением - выразить в столь изысканной форме свои взгляды на жизнь, выплеснуть боль и тревогу, воспеть идеальную красоту или предаться фривольным мечтаниям, было по карману лишь самым богатым и знатным. Обладая властью, деньгами и досугом, Цезарь утверждал собственную версию Галльской войны, а упавший с лошади Монтень, став калекой и лечась от депрессии, разрабатывал в родовом замке новый оригинальный жанр, сочетавший в себе недоступную автору светскую беседу с аристотелевским прилежанием.

Я родился и рос в провинции, хотя все же не в глухомани: шуршание букинистических лавок, общение с образованными библиотекаршами, спонтанные студенческие чтения по кругу, встречи с декадентствующими и диссидентствующими поэтами, побуждали меня слагать стихи и поэмы чуть ли не ежедневно. Параллельно я практиковался в написании коротких рассказов, драматических сцен и комедий, даже небольших философских трактатов. Всё это пропало бесследно: покидая страну, я оставил приятелю портфель, туго набитый мелко исписанными общими тетрадками, но он его не сохранил и правильно поступил. Отъезду моему предшествовали десятилетние мытарства в столице: в этом хитросплетении великодержавного шовинизма с одной стороны и тщательно лелеемых родственных связей с другой, когда лупоглазая внучка прославленного литературоведа, абсолютно бездарная и глупая от природы, в итоге обзаводится членским билетом и выпускает трехтомник олигофренической прозы, а громче всех улюлюкающий урапатриот, ударяя в литавры, с веером из павлиньих перьев и напомаженный, восходит на Парнас в качестве национального корифея, я окончательно разуверился в писательстве как таковом. Решение, которое я принял, означало для меня разрыв с отечественной культурой и любимой профессией. Я почувствовал, что крах империи привел к такому обвалу человеческих ценностей, при котором честное, неангажированное сочинительство не имеет более никакого смысла.

Однако, к счастью, я ошибся. С годами стало ясно, что литература попросту мутировала: гибко следуя лекалу стремительно меняющей свой облик цивилизации, она осваивала новые методы самовыражения и воздействия на окружающих. Безвозвратно рухнули все марионеточные "творческие союзы", у читателя отпала необходимость ориентироваться на "авторитетное мнение" - теперь он опять легко и свободно следовал зову своего сердца: так было и в античные времена, когда Царь Давид бряцал на арфе, а эолийские аэды, бредя из одного полиса в другой, лирически интерпретировали события древности. Это было заслуженное фиаско для "толстых" журналов, где долгие годы заседали всё те же мафиозные вурдалаки, озлобленные на неосуществимость изначального призвания, зажатые в тисках идеологического маразма, неизменно тяготеющие к откровенному взяточничеству и междусобойчику. Став побочной специальностью для всех и каждого, а заодно избавив нас, не в меру тщеславных, от комплекса вины по отношению к деревьям, которые мы столетиями истязали, добывая из них заветную целлюлозу, писательство преобразилось в способ донести конкретную мысль - здесь и сейчас - до близких по духу людей, до своей персональной аудитории. Не разрушая при этом экосистемы и не опираясь на решения очередного сборища чинуш и мракобесов.

2019 г.