Голые пятки Зевса

Поэты – существа нежные, но недобрые. Меньшинство – от ума (жить среди дураков – удовольствие, знаете ли, ниже среднего), а остальные – всё от той же нежности (потому что, как написал Летов, «по открытой ране да сырой землёй» - это попросту больно, и челевеколюбию не способствует).
А вот Максимилиан Волошин – счастливое исключение из этого правила. Он дорос до какой-то своеобразной святости, поэтам не слишком свойственной.
Всех спасал, за всех заступался, всему сострадал и сорадовался.
Юродивый культуры ради. Смешной рыцарь, заблудившийся во времени и пространстве. Бесстрашный маменькин сынок. Редкая умница, всё понимавшая – но не головой, а впитывая мудрость прямо голыми пятками из каменистой крымской земли. Под тонкой плёнкой исторических событий и человечьих взаимоотношение чуял гул и бурление древних метафизических сил, дыхание космоса и хаоса.
Он был – не отсюда. Поэтому в человеческом мире, будь то дореволюционная Россия, или Страна Советов, казался чужаком, выламывающимся из любых стереотипов и правил, - даже тогда, когда единственным правилом становилось отсутствие любых правил. Из-за этой свой перпендикулярности миру он и в гимназии был худшим учеником (педагогики говорили матери, что учат этого идиота только из уважения к ней). Да и у волошинской склонности к мистификациям и парадоксам оттуда же ноги растут: он слишком особенно видел мир и пытался творить его вокруг себя таким, каким представлял, а не таким, какой он есть.
В царское время не мог не сочувствовать угнетённым. При большевиках ухитрялся вытаскивать из чрезвычаек «бывших». Когда все забились в щели, боялись пикнуть – он ходил по красным начальникам, говаривал, убеждал… И его, как ни странно, слушали! И даже удивительный дом его в Коктебеле, ставший центром притяжения для многих и многих представителей Серебряного века, большевики не разорили – объявили музеем, по которому Макс водил экскурсии для ничегошеньки не понимающих и глупо хихикающих красноармейцев.
А трагикомическая дуэль с Гумилёвым из-за Черубины де Габриак! После нее Волошина долго дразнили Максом Калошиным. Но при всей фарсовости происходящего факт остаётся фактом: в жизни не державший в руках оружия Волошин проявил готовность умереть за честь дамы.
И при этом – совершенно инфантильная зависимость от мужеподобной маменьки Елены Оттобальдовны, не выпускавшей изо рта папиросу и жавшую гири, которую Макс пронёс через всю жизнь.
Он был одновременно величественен и смешон. Современники описывали его так: голова Зевса, приделанная к телу толстого коротышки.
Героическое естество и внутреннее благородство не могли перевесить мягкотелости, чудаковатости и пуза в глазах дам. Волошиным они заинтересовывались, но не влюблялись. И сбегали от него довольно скоро.
Может, и зря. Недаром Григорий Померанц в эссе о Марине Цветевой, которая кстати, познакомилась с будущим мужем Сергеем Эфроном как раз в Коктебеле у Волошина, писал, что по масштабу личности единственным человеком под стать Марине Ивановне был именно Макс. Но куда там! Нос картошкой иногда застит душевные богатства даже таким умным женщинам, как Цветаева.
Но главное в Волошине это, конечно, стихи. В советское время почти не издававшиеся, а потом, ставши доступными с конца 80-х, многое перевернувшими в авторе этих строк. Я из-за них, каюсь, даже преступление совершил. Будучи на картошке в одном городке, зашел в книжный и обнаружил там сборник стихов Максимилиана Волошина. Оторваться уже не мог. А денег у абитуриента времен, прости господи, гайдаровских рыночных реформ не было ни копейки. И я совершил первую и последнюю в жизни кражу.