В лад с мировой тоской или мысль о тщете

Зачем, призвания дороже,
мысль о тщете всего дана..?
И мировая скорбь как лошадь
Пржевальского приручена
к вещам обыкновенным, де:
                воруй-пространство, толкотня,
                инфляция, ущерб от коз,
                кризис с энергией и газом,
                место и время, где беде,
                как – боже, сохрани меня!-
                метана взрыв, туберкулёз,
                глобальное, не дай бог, сразу…
                (вражды извечный сектор газа,
                террор, нацизм, люд на продажу,
                Эбола, прочая зараза)
Весь этот ряд, поди, калашный
лишь для пришельцев бесконечен,
как испражненья на ступеньках,
влекущих нюх в читальный зал.
С суконным рылом али с бражным,-
- а всё не худо! – коли ‘не с чем
соваться боле. Сколь бы деньги
за то сукно ты не считал –
эквивалент всеобщий пал
                до осязания тоски,
                едва ль уж отличимой от
                товара, образа, движенья…-
                - и в мановении мученье,
                твоей улыбке вопреки,
                уж чует твой домашний скот.
                (и нувориш без слуха вот
                почём зря лазаря поёт)
И, право, тут не формы норме,
а мировой согласно скорби
иль облысенью гор, мой друг,
не прекращаешь повторяться
в котором на срубивших сук
деталях перечня, как ‘то:
доклады с кафедр или раций,
в ушах низкочастотный звук,
царьки с мобильником, (потом-
                ственный уж царь не кажет носу,
                разве что в склепах да в картинах,
                в музеях да в чинах из госу-
                сей, сиречь – дарственной машины.
                Хоть монополия – древнейший
                антоним щедрости такой,
                но, верно, ног с руками меньше
                числа колёс на всей земной)
в лохмотьях, в штатском, в портупеях
найдётся тип с хорошей миной,-
- дай волю : пустит кровь, имея
зуб на кого-то или бивень.
И так д. и т.п. подряд -
- лишь с мировой тоскою в лад.
                И как, тем самым, не преминуть
                прививки псам и смотр мундиров,
                ракет, готовность номер твой
                кошмарный сон,- равно пунктиром
                меж мантры чтеньем и мечтой,
                равно для прочной майны – вира
американский строй, идущий,
нет, в ногу ни с каким - по части
экспансий в форме патроната,
ну, по причине, скажем так,
клаустрофобии, присущей
сим бледнолицым с тёмной мастью
без мимикрии азиата
как есть без дзэн – чтоб не впросак…
                на нашей голубой планете,
                где головная боль да дети
                войны, или точь-в-точь
                без детства;
                парад планет, оркестром – пли!,
                где средства массовой илИ
                культмассовые и в одиноч-
                ку средства.
Где с горем всласть из году в год
дабы не через пень колоду
народы бдят.
И особливо слушать Баха
не захо-
тят.
                Где в свою вслух
                впадая прелесть,
                впадают в раж.
                В ересь.
                По крайней мере в лужу
                или в шарж.
Где маклера точно шамана
с валютным курсом лихорадит.
Где, благо, рано
встают с постели… –
от конца света не внакладе,
и допоздна опять же ради,
хоть еле;
коль скоро линзами по справке –
ничто, никто тут не забыт,
и клерк подсчитывает сальдо.
Но деньги – ртуть. Хоть на прилавке
всего – иммунодефицит.
И дефицит, увы, в идальго.
                Где велокросс через деревню
                навстречу тачке с перегноем
                сельчанину напоминает
                как нЕльзя лучше об ином.
                Колдует бабушка, кочевник
                вплоть до невесть какой разбойник
                вовсю, как дождь, что припускает,
                стучится в дом.
Компьютерный гипоталамус
тобою занят как игрой.
Ну, а потом выходит твой
хиппопотамус…

Пусть вздох покоя среди ночи.
Пусть любят деньги счёт. Короче,
сродни безумию и скуке
стихи, глазницы, пряди, руки
с тягой к устойчивости в центре
как отработочная рента.
В этой связи дать стрекача,
ища стоянки Заратустры,
или как зомби отвечать
цапкой вокруг ботвы капусты –
- ни то ни сё ни кукарЕку.
Когда святое место пусто,
что твой живот, смыкает веки
свои твой ангел да твои,
глуша заезженную деку…
                Память забвение таит.
                Под звон венчают и хоронят.
                Замедленного динамит
                заложен действия в хоромах.
                Древесный точит червь времянку,
                уравновешивая статус
                материальный, а тем паче,
                лет через тысячу останки
                “сидящих в смертной” – в общем, с матом
                и тех, кто сколь-нибудь иначе.
В реакциях на белый свет
иль на невидимый предмет
всю сводит разницу на нет
время.

Единство всех времён и мест
со всем неравенством окрест,
с теми
нам сопричастными вещами,
какими мы подобно нами…
с теми,
кто жив иль мёртв, влюблён иль зол,
речист иль нем, одет иль гол,
праздн или сведущ, дескать, мол…
с теми,
кому в домах тепло от гроз
и кто под мокрой шерстью мёрз-
нет…-
и твой бессилен амулет
сверх отведённых богом лет –
бремя
единства всех времён и мест,
то бишь неравенства окрест,
будь варвар ты иль инно тлю
боготворишь, - сведёт к нулю
время.
                И ежели вплотную с этой
                прожил,
                с ней равновесие теряя
                порознь :
                а всё не худо! – жизнь, увы, нас
                больше,
                в её глазах, мой друг, мы просто
                дичь.
                А посему – зачем, зачем!? – но
                с кожей
                всех вечных ценностей сгорают
                поры
                сиречь сожительства Любовь не
                дольше,
                для верующих в Дух святой
                опричь.

И золотого уж сеченья, видно,
здесь и теперь с порывами впустую
хворым на ум и с суетной душой
в гармонии со скорбью мировой
нам не найти ни в древних пирамидах
ни в современных, коли в мировую
гармонию конечную, святую
не верится, как в возвращенье сына,
затем, что блудного плюс рембрандтовский гений.

Не верится ‘как, вперегиб от крон
держа баланс, и как Беллерофон,
в осуществленье мифа иль картины
уничтожаешь, уменьшаясь в тлене,
всю эту явью ставшую химеру.

К примеру
 быт. Даже наука по сю пору
под стать Сизифу в пункте оном,
даром что с ним не катит тонн
в гору.
Да и сама, хоть смотрит в оба,
наука ль из иной утробы,
нежели “сын ошибок трудных”..?
А поелику братец – блудный,
сестра познания помимо
грубой материи - вестимо.

                Долг, Нравственность, Надежда ли, Любовь,
                рассвета золото и – заката кровь…-
                зачем, мой друг..? Скажи, как будешь быть
                безотносительно потомства через…
                ты САМ в связи с тем вечным, что ценить
                ты научился..? – и вне таинств Веры
                кусаешь локти, что твоя змея
                свой хвост закусывает, вбрызгивая яд…

                Сей в теле яд невыводим :
                положим, я не стал святым,
                и вечность не моя сума –
                и для меня она как притчи
                залог эффекта на ресницы,
                напротив тронутые ниц, и –
                я исподволь схожу с ума,
                почти как Ницше…