Из жизни Толстого апокриф

Какой-то мудак, только из леса выйдя,
давай испражняться на Ясной поляне.
Такое любили и делать селяне,
а это чужак, и зовут его Жак.

На Жаке надет очень модный пиджак.
Наверно, француз, но откуда он здесь?
А, может, он гордый Поляк,
хотя почему же зовут его Жак?

Поляну ту чистил сам Лев Николаич.
Крестьяне насрут, а ему убирать.
Он это считает своей епитимьей.
Он гордость смиряет - не трудно убрать.

Крестьяне свои, и за ними - не грех.
Но тут кто-то новый!
А может он чех?
А, может, словак,
а, быть может, британец?

Тогда попрошу его сбацать нам танец.
Коль спляшет достойно,
говно уберу, не смутясь.
Знать, талантлив засранец.

Но если станцует он танец свой плохо,
тогда я собак натравлю, чтоб он охал.
И чтоб, гад, кричал:
- Помогите! На помощь!

Писатель в совочек говно собирая, ворчит,
поминает известную мать:
- Ах вот, негодяи насрали опять!

Крестьяне стыдливы и прячутся в хатах,
а Лев Николаич живёт ведь палатах.
И стыд его гложет:
- Кто бедным поможет?
Поэтому он и ведёт себя так,
хотя он совсем не простак.

Меж тем, этот Жак,
облегчившись, снял модный пиджак,
и хозяину молвил он слово:
- Насрал не из умысла злого,
а только от чистого сердца.
Любля я писателя Герцена,
но и вас уважаю,
потому и сюда приезжаю.

- Так вы из Парижа?-
Толстой, прослезившись, спросил.
- Но я же вас срать не просил?

- Я захотел вам сюрприз поднести,
чтоб Поляну не скучно вам было мести.
- Тогда вас прощаю, мой Жак дорогой!
Отсель до Парижа подать ведь рукой?

- Рукой, ни рукой, но пойду я ногой.
- Идти-то пешком так не просто.
К тому же вы низкого роста.
Возьмите мой посох в дорогу.

- Ваш посох поможет,
но то, что насрал меня совесть изгложет.
- Но я же простил, так что следуйте с миром.
- Вы, граф, для меня всегда были кумиром!

Нравится