Война без ретуши. Памяти Виктора Астафьева

"Война, страшная своей бессмысленностью и бесполезностью, подленькое на ней усердие - это преступная трата души, главного богатства человека, как и трата богатства земного, назначенного помогать человеку жить и делаться разумней. Ведь вместе с человеком погибает, уходит, бесследно исчезает в безвестности всё, чем наделила его природа и Создатель. Исчезает защитник, деятель, труженик земли, и никогда-никогда, ни в ком он больше не повторится, и спасённый им мир, люди всей земли, им спасённые, не могут заменить его на земле, искупить свою вину перед ним смирением и доброй памятью. Да они и не хотят, да и не могут это сделать. Главное губительное воздействие войны в том, что вплотную, воочию подступившая массовая смерть становится обыденным явлением и порождает покорное согласие с нею."
(с) "Прокляты и убиты", Виктор Астафьев.

Чем ближе становится очередная годовщина великой Победы, тем чаще мы видим вокруг очередные приступы победобесия. Наклейки "1941-1945. Можем повторить" и "На Берлин", уже ставшие притчей во языцех; георгиевские ленточки, которыми обвешано буквально всё, от рюкзаков и деталей одежды до сосисок и бутылок с пивом; Захар Прилепин с усталым видом бывалого вояки рассказывающий в очередных "Уроках русского", что убийство другого человека - дело чести, доблести и христианского смирения; несколько сотен миллионов рублей, для которых не нашли лучшего применения, чем потратить их на разгон облаков перед очередным парадом бряцания оружием; дети детсадовского и младшего школьного возрастов, одетые в военную форму; поп-звёзды, исполняющие песни военных лет; милитаристская, шапкозакидательская, кичливая и реваншистская риторика, которой промывает мозги населения во всех без исключения постсоветских республиках пришедшая к власти национальная буржуазия; и прочая и прочая и прочая. В эти дни я вспоминаю горькие слова Виктора Петровича Астафьева:

"Для меня, бывшего окопного солдата, День Победы - самый печальный и горький день в году. Уже за несколько дней до праздника мне тревожно, я не могу найти себе места, мне хочется попросить у кого-то прощения, покаяться перед теми, кто уже сгнил на бескрайних полях России и в чужом зарубежье, молиться Богу, если Он есть, чтоб никогда это больше не повторилось и мои дети и внуки жили бы спокойно, на успокоенной земле, история которой являет собой позор безумия и безответственности перед будущим и прежде всего перед нашими детьми.
Я не могу смотреть телевизор в День Победы. Он забит хвастливой, разряженной толпой каких-то военных парадных кавалеров и краснобаев, обвешанных медалями, и когда среди них провернётся, "для разрядки", инвалид-горемыка, показывают документы и кинохронику - слёзы душат меня, и я часто, как и многие окопники, хватившие нужды и горя не только на войне, но и после войны, не могу совладать с собой, плачу и знаю, что во многих семьях дети и внуки уже не пускают к телевизору нашего брата - солдата, боясь его слёз, сердечных спазм и приступов."

Великий русский писатель Виктор Петрович Астафьев назвал однажды войну "преступлением против разума". Он, пошедший на войну добровольцем в 1942 году, успевший побывать шофёром, артиллеристом, разведчиком и связистом ( линейным надсмотрщиком ), служивший в 17-й артиллерийской, орденов Ленина, Суворова, Богдана Хмельницкого, Красного Знамени дивизии прорыва, входившей в состав 7-го артиллерийского корпуса основной ударной силы 1-го Украинского фронта, участвовавший, среди прочего, в форсировании Днепра осенью 1943 года, отмеченный за свою службу орденом Красной Звезды, медалями "За отвагу", "За победу над Германий в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов" и "За освобождение Польши", он знал, о чём говорил. Как же, наверное, смеялся солдат Астафьев над фантазией неведомого писаря, читая в наградном листе к медали "За отвагу":

"При выполнении задачи от близкого разрыва бомбы он был засыпан землёй. Горя ненавистью к врагу товарищ Астафьев продолжал выполнять задачу и под артиллерийско-миномётным огнём, собрал обрывки кабеля, и вновь восстановил телефонную связь, обеспечив бесперебойную связь с пехотой и её поддержку артиллерийским огнём."

Особенно, наверное, ему понравилось это казённое - "горя ненавистью к врагу". Но сам Виктор Петрович, спустя десятилетия, опишет в романе "Прокляты и убиты" службу связистов без всякого ложного пафоса:

"Много занятий у опытного связиста, главное из них - трёп. За этот грех шишек насобирает связист полну голову: уснёт или затокуется на телефоне дежурный, прозевает командира, тот ему немедля завезёт телефонной трубкой по башке. У новых телефонных аппаратов трубки эбонитовые, лёгкие, от них, если стукнут по башке, один только звон, шишек же нету, кроме того, трубки эбонитовые хрупкие, и если отец-командир переусердствует - трубка растрескается, когда и вовсе рассыплется. Связисты соберут трубку, изоляционной лентой обмотают, проволочками разными скрепят, но качество техники уже нарушено, мембрана в трубке катается, при разговоре чего-то дребезжит и замыкает. Взовьётся товарищ командир: "Что со связью?!"
"Сами же об мою голову трубку разбили, сами вот теперь и работайте как хотите".
У старого, заслуженного, поди-ко ещё с царских времён телефонного аппарата ящик тяжёлый, трубка с деревянной ручкой, зимой пальцы от неё меньше мёрзнут. Всё остальное из нержавейки или из меди отлито, трубка, почитай, килограмм весом - завезут ею вгорячах - долго в башке звенит и чешется...
<...>
При таком вот действенном воспитании фронтовые телефонисты с одного раза много чего запоминают и с одного же раза различают голоса командиров, не переспрашивают, не тянут волынку с передачами команд - плохая, хорошая ли слышимость - работают чётко, соответствуют своему назначению, иначе вылетишь из-под крыши и, язык набок, будешь носиться по линии, проматерённый, проклятый насквозь, и поджопников насобираешь полные галифе. Линейному-то связисту не то что подчиниться, на ходу, на скаку, как собаке, жрать приходится. Одно преимущество у линейных связистов - ранят и убивают их часто, так что и намаяться иной братан не успеет, ляжет на линии, тут его в случайной канавке иль воронке и зароют."

Он и писать-то начал, чтобы бороться за свою, не очень-то "красивую", далёкую от казённой и официозной героики правду о войне. В начале 50-х Виктор Петрович посещал литературный кружок при местной газете "Чусовской рабочий" и там услышал, как "красиво" рассказывает о войне другой фронтовик, бывший политработник. По словам Астафьева, у него аж "зазвенело" в контуженой голове от вранья, которое он услышал. В ту же ночь он написал свой первый рассказ "Гражданский человек" ( теперь он публикуется под названием "Сибиряк" ), в котором сделал первую попытку описать войну, которую он видел и знал. Чуть позже - в 1960 году - появляется лирическая повесть "Звездопад", а в 1971 году - "Пастух и пастушка". К главному своему военному произведению - роману "Прокляты и убиты" и примыкающей к нему повести "Весёлый солдат" - писатель шёл несколько десятилетий, полностью две части романа были опубликованы лишь в 1995 году в 10-томном собрании сочинений. Вот как сам автор писал об своём замысле:

"Я пишу книгу о войне, чтобы показать людям, и прежде всего русским, что война - это чудовищное преступление против человека и человеческой морали, пишу для того, чтобы если не обуздать, так хоть немножко утишить в человеке агрессивное начало. А вам надо, чтобы воспевалась доблесть на войне и многотерпение, забыв при этом, что, чем более наврёшь про войну прошлую, тем скорее приблизишь войну будущую."

Дискуссии об этих произведениях продолжаются до сих пор. "Клевещет", "опорочивает", "искажает" - можно представить, какие упрёки посыпались на голову писателя как со стороны фронтовиков, так и со стороны читателей помладше, которым по причинам то ли идеологического, то ли психологического порядка была "неудобна" подобная правда о войне. Сам писатель в своём послесловии к роману "Прокляты и убиты" признавал:

"А что касается правды о войне, то я не зря ведь везде говорил и говорю, писал и пишу - это "моя правда, моя, и ничья больше". Она может не совпадать с иной правдой, в том числе и солдатской. Я воевал с весны 43-го года и на фронте был очень мало, больше валялся в госпиталях и не испытывал того, чего испытали солдаты войны, мыкавшиеся на фронте с 1941-го года.
Но и тут не может быть одной и той же правды, ибо память и восприятие жизни, значит, и войны у людей очень разные.
Собрались однажды в моём доме шесть вояк из родного взвода управления артдивизиона ( в живых уже осталось только трое ); воевали, горевали, спали, работали вместе, а вот начнём вспоминать про то или иное - и пошла разножопица, и начался ор: "Да чё ты мне говоришь? Я ж это помню во как! Меня ж там!..." Иначе и не может быть."

Своя правда есть и у маршалов, пишущих свои воспоминания, и у младшего командного состава ( так называемая "лейтенантская проза" ) и у простых солдат вроде Астафьева ( какой-то критик, бойкий на язык, назвал её "кочкой зрения" ) и у современных историков. И противоречия всех этих правд, видимо, примирить не под силу никому. Виктор Петрович часто цитировал фразу, авторство которой приписывается Константину Симонову: "Всю правду о войне знает только народ". Позже Астафьев говорил: "Теперь я знаю, что всю правду о войне знает только Бог". Эти слова удивительно перекликаются со словами ещё одного великого, бескомпромиссно честного художника, которому довелось поучаствовать в боевых действиях в Афганистане и в творчестве которого лейтмотивом стала "чеченская тема". В документальном фильме, посвящённом съёмкам фильма "Война", покойный Алексей Балабанов говорит следующее:

"Правды не знает никто. Правду там знает, наверное, кто-то, кто её делает, но нам она недоступна. Сколько людей - столько и правд. Мне столько там всего нарассказали. Куда не плюнешь - у каждого своя правда. И каждый рассказывает истории очень убедительные и достоверные. Одни говорят, что там русские - "все козлы", которые там оружием торгуют, сами мины продают. Другие говорят, что это вот чеченцы, оказывается, такие "плохие", то-то они там делают, там вот это, то ФСБ "плохое", то эти плохие, то эти виноваты, все "знают" где, что, как, но на самом деле никто ничего не знает. Все рассказывают абсолютно на основе одного и того же факта разные вещи."

Выскажу и такую мысль, которая может показаться кому-то циничной: массовое сознание не очень-то нуждается в правде. Матрица коллективного бессознательного любого народа держится, скорее, на некоторых опорных мифах, нежели на реальных фактах. Так, например, знаменитый религиовед и исследователь мировой мифологии Джордж Кэмпбелл в своей книге "Мифы и личностные изменения" отмечает, что во множестве религиозных традиций повторяется образ распятого героя и что в современной культуре образ героя на поле боя, отдающего жизнь за Родину, вполне можно назвать эквивалентом Распятия. Наше коллективное сознание не очень-то изменилось со времён родово-племенных отношений: мы по прежнему мыслим в рамках дихотомии "свой-чужой", оцениваем всё через призму двойных стандартов, даже не пробуя размышлять о том, по слову поэта, "чем чужие хуже своих". Запрос на романтизацию, лакировку и даже идеализацию войны является "социальным заказом" не только "сверху", но и "снизу". Народ хочет знать о славных и доблестных военачальниках, чей стратегический гений привёл наших к победе; народ хочет знать о храбрых и смекалистых солдатах, которые, все как один, "героически" умирали за Родину; народ инстинктивно хочет коллективного подвига и возвышенного героического Бытия, а не такого вот приземлённого быта, в который норовит их ткнуть носом правдоруб Виктор Астафьев:

"Ещё немножко быта, да? Ну, тогда уж самого грубого, такого, какового в наше благопристойное, многословное кино на сто вёрст не допускают. Вот представьте себе траншею и в ней человек пятьсот народу. Народ, он хоть и солдатами зовется, всё равно остаётся человеками. А человек - существо громоздкое, неловкое, много вокруг себя всяких дел делающее, хламу оставляющее. К нам, в красноярский Академгородок, из-за снежных заносов не приходила "мусорка" несколько дней - и мы обросли сором, завоняло у нас из отбросных вёдер. Д-а-а. Солдатику надобно три или хотя бы два раза поесть в день, неотложную нуждишку справить и, если прижмут "оттеда" - с другой, значит, стороны, справлять её приходится на дно окопа, затем "добро" лопаткой на бруствер выбрасывать. И вот пятьсот-то человек, да в жару, да недельку, а то и месяц, как побросают, да ежели ещё на поле боя и на "нейтралке" разбухшие, разлагающиеся трупы людей и лошадей валяются представляете, что это такое? Вонь, мухота, крысы откуда-то возьмутся, по-фронтовому осатанелые, наглые, случалось, раненым нос и уши съедали, мёртвых пластали в клочья, дрались в окопах с визгливым торжеством, "окапывались", и справляли свадьбы, и окотывались здесь же.
А вши? Кто-нибудь, кроме фронтовиков, может представить во всей полноте это бедствие? Изнуряющее, до тупости доводящее..
Я как увижу в современном театре или военном кино артистов с гривами, девиц с косами, разодетых в хромовые сапожки, под музыку вальсы и танго танцующих или с ранением в живот исполняющих романс: "Ах, не любил он, нет, не любил он...", так мне хочется взять утюг и шарахнуть им в телевизор. И ведь эта красивая "киношная" война сделалась куда как привычней и приятней для сердца и глаза, чем та, которая была на самом деле."

Любое посягновение на все красивые мифы, непременно возникающие, не без помощи пропаганды, вокруг любой войны, ведущейся тем или иным государством, вызывает сопротивление не только "сверху", что понятно, но и "снизу". Симптоматична тут история с книгой "Цинковые мальчики" Светланы Алексиевич, на которую после публикации книги посыпались обвинения в "клевете", в том числе и от тех, кто ей давал интервью. В судебных стенограммах, приложенных к "Цинковым мальчикам", можно встретить такие парадоксальные высказывания:

"Я горжусь своим сыном! Он погиб как боевой офицер. Его все товарищи любили. Я люблю то государство, в котором мы жили - СССР, потому что за него погиб мой сын. А вас ненавижу! Мне не нужна ваша страшная правда. Она нам не нужна! Слышите?!"

И эту мать, мать погибшего в Афгане ребёнка, можно понять. Какой матери хочется думать о том, что её сын погиб непонятно для чего? Пропагандистские мантры вроде "интернационального долга" или "геополитического противостояния" если уж не вернут сына, то хотя бы утешат. Со времени победы в Великой Отечественной войне прошло уже более 70 лет, жизнь наша как-то в материальном плане не шибко приближена к уровню жизни в тех странах, которые мы вроде как победили, а мы до сих пор утешаем себя тем, что "спасли мир от фашизма". Спасти-то спасли, только уже утешает это всё меньше и меньше. Писатель-фронтовик Василь Быков очень точно охарактеризовал это "пустозвонством ликующей победы". Вот, например, выпустил Юрий Дудь что-то вроде документального фильма о Колыме, а Захар Прилепин через несколько дней пишет статью, в которой в стотысячпервый раз напоминает о победе над фашизмом:

"Уже после пика репрессий, друзья мои, к нам в гости пришли чудесные белолицые европейцы, в огромном количестве. Немцы, австрийцы, румыны, хорваты, венгры, французы (да-да), итальянцы, испанцы и так далее.
Они убивали так, как не убивали никогда прежде в истории человечества.
Они убивали как самая бешеная машина.
Они убивали без особого смысла — мирных, ни в чём не повинных людей. Детей. Младенцев. Беременных женщин.
Они убили двадцать миллионов мирных людей.
Не "двадцать миллионов от Дудя" из этого фильма, а реальные двадцать миллионов.
И вот эти двадцать миллионов, — океан, космос смертей, — они куда дальше от Дудя и его лайкеров, чем реально страшная, но имеющая хоть какие-то логические объяснения колымская история.
Колымская история, ещё раз назойливо повторю, по масштабам и по смыслу не сопоставима с той войной и той мясорубкой. Потому что на Колыме сидело огромное количество жулья, негодяев, убийц, реальных шпионов — и даже если судебная и пенитенциарная советская система работала криво или подло, она всё-таки старалась соблюдать признаки законности. Европейцы же убивали здесь просто так: чтоб забить двадцать миллионов голов, чтоб получить тонны русского мяса."

Твоя правда, Захар, только вот уже почти 80 лет прошло, есть ли поводы гордиться чем-то поближе к нашему времени? Или мы всё так и будем по поводу и без повода размахивать уже трёпаным-перетрёпаным знаменем победы, как в том советском бородатом анекдоте, когда у Армянского радио спрашивают о средней зарплате инженера в СССР, а оно, после долгого молчания, отвечает: - Зато у вас негров линчуют!?
Ах да, как я мог забыть: ведь, цитируя тебя же, Захар, "мы рождены, чтобы парад Победы повторялся из года в год, из века в век". Умри, Захар, лучше не скажешь. Нашёл-таки национальную идею. Ты говоришь, Захар, что нужно "больше, больше победобесия", но только вот забываешь, что люди рано или поздно устают от лозунгов. Помимо бесконечных славословий великому прошлому людям нужны ещё достойное настоящее и какая-то уверенность в светлом будущем.
В своих "Уроках русского" Захар Прилепин, подобно заправскому комиссару, "чешет" зрителю, как советские солдаты умирали с советскими же песнями на устах. Видимо, Виктор Астафьев участвовал в какой-то другой войне:

"Старые и молодые, сознательные и несознательные, добровольцы и военкоматами мобилизованные, штрафники и гвардейцы, русские и нерусские - все они кричали одни и те же слова: "МАМА! Божечка! Боже! Караул! Помогите!". А пулемёты секли их и секли, и поливали разноцветными смертельными струйками. Хватаясь друг за друга, раненые и нетронутые пулями люди связками уходили под воду, река бугрилась, пузырясь, содрогалась от человеческих судорог, пенилась красными бурунами."

Захар Прилепин, безусловно, не первый в нашей истории литератор, который учит нас, что убийство на войне - вещь, пусть и страшная, но необходимая. С этой очевидностью нельзя не согласиться. Помним мы и гневную статью Эренбурга с названием "Убей немца!", помним и стихи Симонова с рефреном: "Сколько раз увидишь его,/ Столько раз его и убей!" и много других великих, без дураков, стихов и песен. Только все эти публицисты и поэты забыли сказать, что много лет спустя эти убитые немцы будут являться во снах и бередить совесть:

"Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека. Немца. Фашиста. На войне.
<...>
Немец был пожилой, с морщинистым худым лицом, обмётанным реденькой, уже седеющей щетиной; глаза его, неплотно закрытые, застыло смотрели мимо меня, в какую-то недосягаемую высь, и весь он был уже там где-то, в недоступных мне далях, всем чужой, здесь ненужный , от всего свободный. Ни зла, ни ненависти, ни презрения, ни жалости во мне не было к поверженному врагу, сколько я ни старался в себе их возбудить.
И лишь: "Это я убил его! – остро протыкало усталое, равнодушное, привычное к мертвецам и смертям сознание. – Я убил фашиста. Убил врага. Он уже никого не убьёт. Я убил. Я!.."
Но ночью, после дежурства на телефоне, я вдруг заблажил, что-то страшное увидев во сне, вскочил, ударился башкой о низкий настил-перекрытие из сосновых сучков на своей щели. Попив из фляги воды, долго лежал в холодной осенней земле и не мог уснуть, телом ощущая, как, не глубоко мною зарытый в покинутом окопчике, обустраивается навечно в земле, чтобы со временем стать землёю, убитый мною человек. Еще течёт меж пальцев рук, в полураскрытые глаза и в рот мертвеца прах скудного рыхлого, прикарпатского крестьянского поля, осыпается комочками за голову, за шею, гасит последний свет в полусмеженных глазах, тёмно-синих от мгновенной сердечной боли, забивает в последнем крике разжатый рот, в котором не хватало многих зубов и ни золотые, ни железные не были вставлены взамен утраченных.
Бедный, видать, человек был – может, крестьянин из дальних неродовитых земель, может, рабочий с морского порта. Мне почему-то все немецкие рабочие представлялись из портов и горячих железоделательных заводов.
Тянет, обнимает земля человека, в муках и для мук рождённого, мимоходом с земли смахнутого, человеком же убитого, истреблённого. Толстозадые жуки с зелёными, броневыми, нездешними спинами роют землю, точат камень, лезут в его глубь, скорей, скорей, к крови, к мясу. Потом крестьяне запашут всех, кто пал на этом поле, заборонят и снова посадят картошку и клевер. Картошку ту будут варить и есть с солью, запивать её сладким, густым от вкусного клевера молоком; под плуг попадут гнёзда тех земляных жуков, и захрустят их броневые, фосфорической зеленью сверкающие крылья под копытами коня, под сапогами пана крестьянина.
Нечего сказать, мудро устроена жизнь на нашей прекрасной планете, и, кажется, "мудрость" эта необратима, неотмолима и неизменна: кто-то кого-то всё время убивает, ест, топчет, и самое главное – вырастил и утвердил человек убеждение: только так, убивая, поедая, топча друг друга, могут сосуществовать индивидуумы земли на земле.
Немец, убитый мною, походил на кого-то из моих близких, и я долго не мог вспомнить – на кого, убедил себя в том, что был он обыкновенный и ни видом своим, ни умом, наверное, не выдававшийся и похож на всех обыкновенных людей."

Говоря о направлении творчества Виктора Астафьева, я бы назвал его "блудным сыном" "потерянного поколения". В сущности роман "Прокляты и убиты" был написан с той же целью, что и знаменитые романы "Прощай, оружие" Хемингуэя, "На западном фронте без перемен" Ремарка или "Смерть героя" Олдингтона. Характерно, что в одном из своих писем Виктор Петрович пишет о последнем:

"...Читаю Ричарда Олдингтона. Впервые читаю. Очень хороший и честный писатель. Его взгляды на войну полностью совпадают с моими. Разница лишь в том, что он может позволить говорить и писать, и думать, что ему захочется, а я вынужден буду в самом главном изворачиваться, объяснять, маскироваться и ловчить, чтобы высказать те же самые мысли, ибо войны в сущности своей похожи друг на дружку. На них убивают людей! Всё остальное не главное и пустяк по сравнению с этим."

Проблема тут в том, что, в отличие от Первой Мировой войны, бывшей по итогу просто бессмысленной бойней, в Великой Отечественной войне правда была на нашей стороне. И это многих отворачивает от Виктора Астафьева, в произведении которого видят лишь "махровую антисоветчину" и вообще "покушение на святое". Ну или находят более обтекаемые формулировки, как, например, критик Алексей Колобродов, написавший в своей недавней статье "Астафьев и Окуджава: драматургия сближений":

"Что до Астафьева — уже в ранних его вещах зазвучали ноты эсхатологического пессимизма, ещё увереннее проявились они в повестях времён перестройки — "Людочке" и "Печальном детективе". Глубокое неверие в человека, по сути, подменяет сюжет и характеры, а социальная воспалённость камуфлирует астафьевскую мизантропию всё ненадёжнее. При этом обе вещи оставались великолепной русской прозой, шедеврами и событиями. Виктор Петрович выпустил Зло попастись на вольные хлеба, показав, что оно имманентно человеческой природе, и от социальных, географических и бытовых условий никак не зависит. Тем не менее виноватой в радиоактивных выбросах Зла писатель объявил именно Советскую власть. В дальнейшем эта концепция воплотилась в романе "Прокляты и убиты" — первом в отечественной литературе ярчайшем примере окопного хоррора, с нагромождением ужасов и бессмыслиц, для которых великая бойня — лишь фон, и не самый обязательный. Как фронтовик и гражданин Астафьев имел полное право на такое изображение, а вот как русский писатель на теме "окончательной правды о войне" он явно перегорел и надорвался; мизантропия обернулась трагическим личным надломом. Симптоматична его предсмертная запись: "Я пришёл в мир добрый, родной и любил его безмерно. Ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать вам на прощание."

Я далёк от того, чтобы называть "Прокляты и убиты" - "окопным хоррором", не согласен я и с тем, чтобы отмахиваться от писателя заумными ярлыками вроде "эсхатологического пессимизма" и "мизантропии", но с тем, что писатель надорвался на теме "окончательной правды о войне" согласиться можно. Хотя бы в силу уже процитированных нами слов, что "всю правду о войне знает только Бог". Но тут важно помнить и понимать, что отношение Астафьева к Великой Отечественной войне - отношение христианина. Беря за основу собственный военный опыт, описывая одну из самых славных страниц нашей истории, он показывает на данном материале всю мерзость и ужас любого братоубийства вообще. Роман "Прокляты и убиты", особенно его вторая часть, которую многие критикуют за избыток публицистики, "впаянной" в текст, по сути является не хоррором, но - проповедью. Проповедью мира и ненавистью к разжигателям и подстрекателям к братоубийству, в какие бы формы они не рядились и какими бы лозунгами не прикрывались. Причём Виктор Астафьев, как и положено христианину, не делает разницы между братьями Снегирёвыми, которых расстреливают в первой части романа, между множеством безымянных солдатиков, затонувших при форсировании Днепра во второй части книги и между тем немцем, про убийство которого рассказывается в начале повести "Весёлый солдат". Ему всех жалко. И в этом, без преувеличения можно сказать, Виктор Астафьев напрямую наследует Льву Николаевичу Толстому. Просто сравните отрывок из "Прокляты и убиты":

"Тянется и тянется по истории, и не только российской, эта вечная тема: почему такие же смертные люди, как и этот говорун-солдат, посылают и посылают себе подобных на убой? Ведь это ж выходит, брат брата во Христе предаёт, брат брата убивает. От самого Кремля, от гитлеровской военной конторы, до грязного окопа, к самому малому чину, к исполнителю царской или маршальской воли тянется нить, по которой следует приказ идти человеку на смерть. А солдатик, пусть он и распоследняя тварь, тоже жить хочет, один он, на всём миру и ветру, и почему именно он — горемыка, в глаза не видавший ни царя, ни вождя, ни маршала, должен лишиться единственной своей ценности — жизни? И малая частица мира сего, зовущаяся солдатом, должна противостоять двум страшным силам, тем, что впереди, и тем, что сзади, исхитриться должен солдатик, устоять, уцелеть, в огне-полыме, да ещё и силу сохранить для того, чтобы в качестве мужика ликвидировать последствия разрушений, ими же сотворённых, умудриться продлить род человеческий, ведь не вожди, не цари его продляют, обратно мужики. Цари и вожди много едят, пьют, курят и бл#дуют — от них одна гниль происходит и порча людей. За всю историю человечества лишь один товарищ не посылал никого вместо себя умирать, Сам взошёл на крест. Не дотянуться пока до Него ни умственно, ни нравственно. Ни Бога, ни Креста. Плыви один в тёмной ночи. Хочется взмолиться: "Пострадай ещё раз за нас — грешных, Господи! Переплыви реку и вразуми неразумных! Не для того же Ты наделил умом людей, чтобы братьям надувать братьев своих. Ум даден для того, чтобы облегчить жизнь и путь человеческий на земле. Умный может и должен оставаться братом слабому. Власть всегда бессердечна, всегда предательски постыдна, всегда безнравственна. "

с отрывком из статьи Льва Николаевича "Христианство и патриотизм":

"Так что если в официальных речах и говорится с большой настойчивостью о мире, то народу, молодым поколениям, да и вообще всем русским и французам под рукою неуклонно внушается необходимость, законность, выгодность и даже доблесть войны.
"Мы не думаем о войне. Мы только заботимся о мире".
Хочется спросить: qui, diable, trompe-t-on ici?  если бы ещё нужно было это спрашивать и не было слишком ясно, кто этот несчастный обманутый.
Обманутый этот, всё тот же вечно обманутый, глупый рабочий народ, тот самый, который своими мозолистыми руками строил все эти и корабли, и крепости, и арсеналы, и казармы, и пушки, и пароходы, и пристани, и молы, и все эти дворцы, залы и эстрады, и триумфальные арки, и набирал и печатал все эти газеты и книжки, и добыл и привёз всех тех фазанов и ортоланов, и устриц, и вина, которые едят и пьют все эти им же вскормлённые, воспитанные и содержимые люди, которые, обманывая его, готовят ему самые страшные бедствия; всё тот же добрый, глупый народ, который, оскаливая свои здоровые белые зубы, зевал, по-детски наивно радуясь на всяких наряженных адмиралов и президентов, на развевающиеся над ними флаги и на фейерверки, гремящую музыку, и который не успеет оглянуться, как уже не будет ни адмиралов, ни президентов, ни флагов, ни музыки, а будет только мокрое пустынное поле, холод, голод, тоска, спереди убивающий неприятель, сзади неотпускающее начальство, кровь, раны, страдания, гниющие трупы и бессмысленная, напрасная смерть.
А люди, такие же, как те, которые теперь празднуют на празднествах в Тулоне и Париже, будут сидеть после доброго обеда, с недопитыми стаканами доброго вина, с сигарою в зубах, в тёмной суконной палатке и булавками отмечать по карте те места, где надо оставить ещё столько-то и столько-то составленного из этого народа пушечного мяса для завладения тем-то и тем-то укреплением и для приобретения такой или другой ленточки или чина."

Характерно, что и Толстого после подобных статей объявили чуть ли не спятившим с ума стариком, что и неудивительно: великий старец писал об этом задолго до Первой мировой, которая окончательно развеяла иллюзии многих людей относительно "государства, называющего себя родиной". Роман "Прокляты и убиты" своим антимилитаристским пафосом лишь продолжает эту традицию развенчивания, срывания всех и всяческих масок с тех, кто, преследуя свои шкурные интересы и прикрываясь любыми лозунгами, шлёт на убой своих братьев. Роман "Прокляты и убиты" можно назвать "русскими плачами", можно назвать "словом о погибели земли русской" ( читая отдельные страницы романа, возникает впечатление, что автор сейчас начнёт рвать на себе волосы, причитать и целовать белы косточки убиенных собратьев ), но его точно нельзя назвать "окопным хоррором". Положа руку на сердце, разве можем мы не согласиться с писателем:

"Покрывать морализированием и романтикой войну, как это хотелось бы кое кому, - преступление перед мёртвыми и живыми друзьями, перед теми особенно, кого приучить хотят к мысли, что война - это не так уж и плохо: можно песни петь, возвыситься, сделаться героем и любимая тебя оценит по достоинству. Блажь это литературная. Я радуюсь тому, что ребятишки наши начали, подсознательно пока, сопротивляться всякому милитаристическому направлению."

С нашей стороны было бы, конечно, глупостью утверждать, что книги, подобные роману "Прокляты и убиты" хоть что-то могут изменить в этом мире. Ни одной проповеди не под силу остановить не то что войну, но даже пьяную драку. Мир не сильно изменился за столетие, прошедшее с Первой мировой войны, и агрессия мирового империализма только увеличилась с крушением Советского Союза. Как отмечает всё тот же горячо любимый мной Захар Прилепин, в современном мире только в данный момент идут 42 вооружённых конфликта. Современный мир, по многим признакам, стоит на пороге новой большой войны и бог его знает, сбудется ли предсказание о том, что "в четвёртой мировой будут воевать дубинками". Если уже даже первое лицо нашего государства размахивает перед своими "западными партнёрами" ядерной елдой ( "Мы не можем сделать хорошую достойную машину, не можем сделать телевизор, видик или ещё что-нибудь, бл#дь, стоящее, у нас не осталось металлургической индустрии, мы не можем сделать здравоохранение для наших стариков, мы не можем дать образование нашей молодёжи, но мы можем разбомбить нахер вашу страну, окей?!"- сразу вспоминаются тут слова известного американского сатирика ) и утешает своих подданных, аки провинциальный аятолла, тем, что в случае ядерной бомбардировки они попадут в рай.
Одно мы можем сказать точно: в войну Астафьева дети играть не будут.
Нам же нынешним, уже успевшим позабыть глубокий смысл слов другого поэта-фронтовика, писавшего:

"Перебирая наши даты,
Я обращаюсь к тем ребятам,
Что в сорок первом шли в солдаты
И в гуманисты в сорок пятом.

А гуманизм не просто термин,
К тому же, говорят, абстрактный.
Я обращаюсь вновь к потерям,
Они трудны и невозвратны."

нам пора перестать страдать приступами победобесия и помнить слова великого русского писателя, фронтовика и гуманиста Виктора Астафьева:

"Запомните слова поэта Виктора Авдеева, бывшего пулемётчика, умершего от ран ещё в сороковые годы: "Победой не окуплены потери. Победой лишь оправданы они." Почаще их вспоминайте, когда упоения от победных маршей и блудословия победного вас снова посетят."