Осенний снег

- Надо держаться, надо, надо, иначе никак! - мысли Урана дробились, как камни о раскаленный Солнцем бетон.
- Нельзя пьянеть, надо, надо....- он уже не мог выговорить про себя, что ему, собственно, "надо" в этом страшном, цвета мутной морской волны, холодном музее. Музее ледяных фигур. Но, не в силах это выговорить, он, тем не менее, прекрасно знал и понимал, что ему надо.
Только одно. Чтобы это чудище на каменных ногах, этот величественный в своей обжигающей холодности колосс, этот Освенцим нового века, этот хрустальный музей - рухнул.
Он пьянил своим холодом случайных посетителей. Это был страшный, воистину жгучий холод.
Связанные Бахусом, люди шли в него, как на заклание, заранее снимая всю одежду и цепляя её на бельевые веревки, улыбкой повисшие у главного входа.
И эти люди больше никогда не возвращались. Музей глотал их, как Кронос - своих детей. И всё, что оставалось от них в этом мире - словно личные флаги - одежда, повешенная, как на виселице, и развевающаяся по ветру, как - будто в истошном крике призывая навсегда ушедших хозяев.
Теплая, "бабьелетняя" осенняя погода была насмешкой над происходящим, злобно-улыбающейся приманкой для наивных, и кружащаяся листва - полет валькирий - создавала музею ореол таинственной, вагнеровской, монументальности.
Что же было в том музее? Ряды ледяных фигур, сделанные так естественно, словно это и есть натура. Натуральная гармония, игра красок, идеальная композиция. Сотни и тысячи скульптур: красивые и уродливые, молодые юноши и беременные женщины, старики и дети. И даже кошки. Все - ледяные. Все - прекрасные. Все - горгоны.
Словно вагон - рефрижератор, хранил музей чужие души, запертые в телах. И души эти просвечивали сквозь глазницы ледяных мумий, стучась со всех сил и пытаясь вырваться.
В воздухе висело напряжение невидимой борьбы духа со льдом. И лед резал дух на части. И кровь текла во взглядах, сквозь эти всё ещё живые, такие живые и горячие - глаза.
----------------------
Уран понял, что основная опасность опьянения таится у главного входа, возле виселиц. Потому он сделал подкоп, и смог выдержать. Он пробрался в музей, и, смотря прямо на фигуры, сумел выдержать тайну заворожения. Он был первым посетителем, а не экспонатом, музея с самого его основания.
Посетителем, не оплатившим свой билет.
Он начал разбивать ледяные скульптуры, одна за другой. Ужас охватил его, как бешеная собака. Он не знала плана здания, ибо никто и никогда в нём не бывал. Но он знал, что здание - живое, и живет оно за счет тех, кого заточило в свои фигуры.
Каждый удар был для него, как удар себе в грудь. Каждый удар кровью отзывался в висках. Он бил по осени и по дождю, по небу и тучам, он разрывал эти тучи собственными руками, кусал их и разбрасывал по земле, кроша, как хлеб.
Один за другим отламывались ледяные куски и с вопиющим грохотом падали на лакированный черный паркет. И лёд таял, таял, и стекал со стен, отовсюду, как беглый вор, пойманный с поличным. И музей стонал, и музей гремел цепью фигур. И юный Уран, словно Прометей, снова нес людям огонь, снова и снова зажигал их остывающие души, прикованные ко льду, как доисторические останки.

И он сделал то, зачем пришел. Он разбил все фигуры. И фундамент зашатался. И зашаталось небо. И здание рухнуло, похоронив Урана под своими обломками. Под обломками искусства.
Смех царил в вечности и вокруг.
В честь Урана возвели памятник, музей.
Величественный, как вагнеровская ночь.
Теперь он стоит на месте старого шута - шут новый.
И одежды Урана висят, словно на виселице, перед зданием цвета мутной зеленоватой морской волны.
И теплая, бабьелетняя осень смеется и кружится листвой, смеется и кружится вокруг, то ли радуясь, то ли высмеивая.

Его подвиг впечатался в века оттиском этого нового Освенцима. И этой осенней рапсодией, вечным реквиемом, оледенелыми рубашками у холодного входа.