Дай Бог, живым узреть Христа...

ДАЙ БОГ, ЖИВЫМ УЗРЕТЬ ХРИСТА

(Эссе о жизни и творчестве Евгения Евтушенко)

16.

Чтобы представить громадную работу, которую проделал Евгений Евтушенко, поднимаясь по крутым ступеням к Истине Христовой, надо знать те его душевно-духовные рубежи, с которых подъём начинался.

К Богу, как мы помним, поэт относился недоверчиво-иронически, считая, что если Он и есть, то стихотворцу, чтобы не потерять свободу, надо быть выше Творца. Считал, что Создатель никак не влияет на свои создания. Что люди никакие не грешные, а полноценные творцы своего счастья и счастья народа и страны. Что единственно верная стезя России — революционное, пусть и кровавое переустройство общества. Что человечество способно построить рай на земле. Что главное оружие людей — совесть, и выше её ничего нет. Что этого оружия достаточно, чтобы устранять в обществе любые пороки и ошибки. Что церковь бесполезная, и даже вредная структура в стране. Что православные святые — поповские придумки,  сказки, обдуривающие народ, что настоящие святые — это простые, честные труженики. Что поэтический талант — дар природы, дар, так сказать, эволюционизирующей материи и появившегося за долгие эоны времени духа. То есть, стартовое мировоззрение героя нашего эссе — сугубо светское, либерально-революционное, толерантное, точно такое же, каким руководствовалось в жизни подавляющее большинство в те годы, да пока ещё и в наши, нынешние.

Но каким же образом удалось поэту выкарабкаться из этого мещанско-бездуховного болота? В одной из предыдущих глав мы говорили о том, что Господь заложил в душу высокоталантливого стихотворца и соответствующую этому таланту совесть, честь, скажем больше — пророческую прозорливость, которые в тесном взаимодействии помогли ему разобраться в главном — в том, что если общественный строй состоит чуть ли не сплошь из  закономерных проявлений зла, то строй этот ошибочен и вреден. И что, если он яростно отрицает Бога с Его Истиной, то именно Они и должны быть спасительными ориентирами в жизни. Понятно, к такому выводу Евгению Александровичу удалось прийти только при страшно болезненном изгнании из души отмеченных выше, по сути, антинравственных мирских, светских понятий.

Вот самое начало пути:

Какая чёртовая сила,
какая чёртовая страсть
меня вела и возносила
и не давала мне упасть?

Ну, какая же «чёртовая»? — самая настоящая Божественная в виде благодати Святого Духа. А чёртовая, сатанинская — только помогала падать в греховные земные страсти, подобные вот этой: «Постель была расстелена, стояла ты растерянно...» Всё это предстояло вам понять, Евгений Александрович, и вы, к чести своей, постепенно понимали; падали и снова вставали, как нам настоятельно советуют святые отцы земли русской, о которых вы поначалу думали не очень одобрительно:

К тому ж претит моей натуре,
с её реакцией цепной,
что все они в номенклатуре,
встаёт вопрос: какой ценой?

А ценой такой, которая бесценна — ценой ежедневных и еженощных молитв-подвигов за Русь-матушку, безумно ушедшую от Бога, за нас за всех, великих грешников, в том числе и за вас, Евгений Александрович. Но, как сказал ваш учитель Сергей Есенин: «Года текли. Года меняют лица — Другой на них ложится свет...» Да, другой, совершенно другой. По-прежнему свойственный вам, евтушенковский, сердечный, откровенный, но уже с проблесками Божественной благодати, необманной Истины:

Зашумит ли клеверное поле,
заскрипят ли сосны на ветру,
я замру, прислушаюсь и вспомню,
что и я когда–нибудь умру.

Но на крыше возле водостока
встанет мальчик с голубем тугим,
и пойму, что умереть — жестоко
и к себе, и, главное, к другим.

Чувства жизни нет без чувства смерти.
Мы уйдём не как в песок вода,
но живые, те, что мёртвых сменят,
не заменят мёртвых никогда.

Кое–что я в жизни этой понял,—
значит, я недаром битым был.
Я забыл, казалось, всё, что помнил,
но запомнил всё, что я забыл.

Понял я, что в детстве снег пушистей,
зеленее в юности холмы,
понял я, что в жизни столько жизней,
сколько раз любили в жизни мы.

Понял я, что тайно был причастен
к стольким людям сразу всех времён.
Понял я, что человек несчастен,
потому что счастья ищет он.

В счастье есть порой такая тупость.
Счастье смотрит пусто и легко.
Горе смотрит, горестно потупясь,
потому и видит глубоко.

Счастье — словно взгляд из самолёта.
Горе видит землю без прикрас.
В счастье есть предательское что–то —
горе человека не предаст.

Счастлив был и я неосторожно,
слава богу — счастье не сбылось.
Я хотел того, что невозможно.
Хорошо, что мне не удалось.

Я люблю вас, люди–человеки,
и стремленье к счастью вам прощу.
Я теперь счастливым стал навеки,
потому что счастья не ищу.

Мне бы — только клевера сладинку
на губах застывших уберечь.
Мне бы — только малую слабинку —
всё–таки совсем не умереть.

Вот он, один их ставших многочисленными моментов в жизни поэта, «когда бесстрастно внутренняя осень кладёт на лоб воздушные персты», когда Истина поднимает поэзию на своих крыльях до небывалых ранее высот и ещё может поднять выше, лишь бы стихотворец не ставил себя выше Творца и, не переставая исповедовал и исповедовал душу и в жизни стремился к вечному неземному блаженству. Не забывая — о молитве. Кстати, так называется одно их более поздних стихотворений Евтушенко:

Униженьями и страхом
заставляют быть нас прахом,
гасят в душах Божий свет.
Если веру мы забудем,
то лишь серой пылью будем
под колёсами карет.

Жизнь и смерть — две главных вещи.
Кто там зря на смерть клевещет?
Часто жизни смерть нежней.
Научи меня Всевышний,
если смерть войдёт неслышно,
улыбнуться тихо ей.

Можно бросить в клетку тело,
чтоб оно не улетело
высоко за облака.
А душа свозь клетку к Богу
всё равно найдёт дорогу,
как пушиночка легка.

Помоги, Господь,
всё перебороть,
звёзд не прячь в окошке.
Подари, Господь,
хлебушка ломоть
голубям на крошки.

Тело зябнет и болеет,
на кострах горит и тлеет,
истлевает среди тьмы.
А душа всё не сдаётся.
После смерти остаётся
что-то большее, чем мы.

Остаёмся мы по крохам:
кто-то книгой, кто-то вздохом,
кто-то песней, кто — дитём.
Но и в этих крошках даже,
где-то, будущего дальше,
умирая, мы живём.

Что, душа, ты скажешь Богу,
с чем придёшь к Его порогу?
В рай пошлёт Он или в ад?
Все мы в чём-то виноваты,
но боится тот расплаты,
кто всех больше виноват.

Помоги, Господь,
всё перебороть,
звёзд не прячь в окошке.
Подари, Господь,
хлебушка ломоть —
голубям на крошки.

Вам наверняка запомнилась молитва Евтушенко перед эпическим романом «Братская ГЭС», в которой он обращался за помощью к великим русским поэтам. Вот, думается, если бы Евгений Александрович обратился за помощью к Господу Богу нашему, то она, подмога, была бы ему дана и ему удалось бы избежать ошибочного крена в сторону революционных деяний России. Почему — ошибочного? Да потому, что одна революционность не выражает полно души русского народа. В душе этой, в самой высшей её части, переходящей в дух, испокон были души святых, пророчески говорящих о гибельности бунтов, бессмысленных и беспощадных. Но этой молитвой, прозвучавшей спустя тридцать лет, наш новый классик заглаживает грехи молодости, свою былую незрелось и удалённость от Истины — единственной Истины в мире. Кто искренне молится, тому грехи прощаются. «Ибо всякий просящий получает, и идущий находит, и стучащему отворят» (Мф. 7, 8). — И просящий получит такой дар, который неверующему не снился.

Вы зовёте в прошлое меня,
с проволокой лагерной миря,
С дедушкою Лениным, что нам
первый лагерь создал, а не храм?!

Ленина когда-то первый внук,
счастлив, что отбился я от рук
тех, что лезли в душу всё больней
и копались по-хозяйски в ней.

Вы зовёте в лучшую из стран
крепостных беспаспортных крестьян,
в подцензурье, очереди, страх,
в бессловесный магаданский прах?

Не хочу — вы слышите? — туда,
где хрустят костями поезда,
где у нас украден шар земной,
скрытый за Берлинскою стеной.

Где Тбилиси, Киев, Ереван?
Как прижаться вновь к их деревам?
Я хочу друзей моих обнять —
не хочу в империю опять...

В прошлом, стоя на полоске льда,
я бродил губами возле лба,
то в ресницу попадал, то в бровь...
Поцелуй был первым — как любовь.

Где ты? По какому бродишь льду?
Где такие брови я найду?
Но не растворятся в море дней
лиховые зверства лагерей
в поцелуях юности моей.