Храм Трёх Анастасий

«Верую, Господи, помоги моему неверию!»
(Мк. 9,24)

Тяжёлая дубовая дверь не двинулась с места, не покорилась худенькой шестилетней девочке, ухватившейся за её медную ручку так крепко, что не удержалась на ногах, заскользили сандалики по крыльцу.
- Труден путь к Богу, - улыбнулась бабушка и помогла внучке отворить дверь.
Кто это – Бог? – подумала Настя, но спросить не успела. Они оказались в большом удивительном зале, каких девочка ещё никогда не видела, и потому застыла в изумлении. После шумной улицы и яркого летнего солнца здесь было тихо и темновато. На круглых золотых подставках трепетали огоньки тоненьких свечек, а откуда-то с высоты, справа наискосок, живым золотистым столбом лился солнечный свет. Людей было не много, в основном старики и старушки в платочках. Насте тоже бабушка повязала платочек, как у девочки с шоколадки «Алёнка». Со стен и подставок на неё смотрели портреты в красиво украшенных рамах, какие-то странные, необычные, с большими печальными глазами, строгими лицами, бородатыми у мужчин. Больше всех на этих портретах ей понравилась красивая женщина с ребёнком на руках, крепко обнимающим маму за шею. Женщина смотрела на Настю задумчиво и ласково, будто была и её мамой тоже, и от этого взгляда девочке стало как-то по-особенному легко и спокойно.
Засмотревшись, она не сразу заметила, что на возвышение около золотых, как в сказочном дворце, дверей вышел человек в золотом одеянии и блистающей золотой короне, с золотыми цепями на шее, на которых висели крупные украшения и огромный нарядный крест, а заметив, громко ахнула от восхищения:
- Это кто, царь?!
- Священник! – шепнула бабушка. - Потом тебе всё объясню.
На них зашикали укоризненно, и Настя вспомнила бабушкино предупреждение: в храме надо стоять молча. Так, молча, склонив головы, в книжках и в кино стоят подданные в присутствии царя. Или это и есть Бог, к которому труден путь, как говорила бабушка? Дома она расспросит её обо всём хорошенько.
Неожиданно где-то высоко запел хор. Девочка никогда ещё не слышала таких песен, не могла разобрать слов, но всем своим маленьким существом чувствовала торжественность момента. Пытаясь разглядеть поющих, Настя запрокинула голову и опять чуть не ахнула: из-под купола прямо на неё направил взгляд человек в голубой накидке. В одной руке он держал раскрытую книгу, а другую руку поднял вверх, как это только что делал священник.
Да, здесь было, на что посмотреть с ненасытным детским любопытством, но никто не глазел по сторонам, люди стояли сосредоточенные и часто крестились, как обычно крестится бабушка и как учила делать её. Из всех слов, которые тут говорили и пели, Настя отчётливо слышала только про отца и сына, и святого духа, догадавшись, что это про того маленького ребёнка, обнимающего маму, и про его отца.
Потом оказалось, что своему отцу, любимому папе, Настя ни в коем случае не должна рассказывать о том, где они с бабушкой были и что тут видели. Почему? Потому что папа рассердится на них и поссорится с бабушкой.
- Почему рассердится? Ну как тебе объяснить, почемучка? Мала ещё, подрастёшь – узнаешь. А пока пусть это будет наш с тобой секрет, наша маленькая тайна. Это тебе, Настенька, проверка – как ты умеешь хранить секреты.
Настя умела, но это было трудно. Впечатления переполняли её, и очень хотелось с кем-нибудь ими поделиться. Ну, очень-очень хотелось!
С этого дня вместо сказок на ночь бабушка рассказывала ей про Бога, который, в общем-то, и есть Царь, только небесный – Отче наш, иже еси на небеси... А на земле, в церкви, его представляет батюшка, священник, тот самый, что в золотой одежде. И ему, как понарошку Богу, нужно честно говорить на исповеди обо всех своих злых мыслях, плохих поступках и провинностях, каяться, положа руку на сердце.
- Священник – не потому, что святой, но святое дело делает, людям помогает с Богом быть, от рождения и до смерти, и от грехов очищаться, покаявшись. – Бабушка вздохнула, и слезинки выкатились из её глаз:
- Да только Богу молиться и в храм Божий ходить у нас теперь не всем разрешается. Вот и родителям твоим нельзя, так что, смотри, не проболтайся! А сама, как домой уедешь, молись на ночь потихоньку, проси Боженьку и Пресвятую Богородицу – и за себя, и за маму, и за папу, и за бабушку твою грешную. Господь щедр, долготерпелив и многомилостив. Ты у Него всегда помощи проси, уповай на Него – Он даст, вот увидишь! Просите, и дано будет вам, - это Он сам так сказал. А за проступки и шалости кайся, проси прощения – Он простит! Ты об этом сразу догадаешься: как упадёт тяжесть с душеньки твоей, легко станет, - значит, отпустил Боженька твои грехи, слава Ему! И запомни, Настенька: никто нас так не любит, как Господь наш Спаситель Иисус Христос. Негоже огорчать его, стыдно! Он с неба всё-всё видит и знает, и даже мысли все наши слышит, хоть мы их вслух не говорим. Веруй в Него! Кто в Бога не верит, плохо тому жить на свете.

***
Настя гостила у бабушки целое лето, и они с ней ещё не раз – под строгим секретом! – ходили в то волшебно красивое место – храм Трёх Анастасий, - большой, белоснежный, с пятью синими, как небо, куполами. Бабушка рассказывала, что в войну в главный купол угодила немецкая бомба, но не взорвалась, слава Богу, а застряла, и её потом обезвредили, а купол починили. Построил этот прекрасный храм двести лет назад богатый купец, фамилию Настя забыла, который родился и жил в их Городке и привёз сюда красавицу-жену Анастасию. Та была женщиной верующей, благочестивой, и любящий муж велел возвести для неё точно такой храм, как в её родном столичном городе. Из самой Италии белый мрамор привезли, лучшим художникам роспись заказали. А когда всё было готово, и храм хотели освятить с именем святой Анастасии, небесной покровительницы жены богача, то оказалось, что она точно не знает, в честь какой из трёх святых Анастасий её назвали. Родители её уже умерли, помочь не могли, - пришлось купцу обратиться в Священный Синод. Там решили: дать храму название Трёх Анастасий, потому что выбрать одну из трёх святых мучениц было бы нехорошо. Сказано – сделано.

Оказывается, их всех – и бабушку, и маму, и Настю крестили в этом храме, окунали в купель с водой. Ей ещё и годика не было, и вот этот же батюшка, тогда ещё молодой пресвитер отец Григорий, надел ей на шейку нательный крестик, и он сохранился у бабушки в комоде, в шкатулочке. Только жаль, носить его ей нельзя, - время сейчас какое-то не такое настало, да и папа про её крещение не знает. Бабушка объяснила:
- У него начальство строгое, не разрешает, чтоб детей крестили. А как не крестить? Папу-то тоже маленьким крестили родители, тогда крестили всех новорождённых. Нам ведь при крещении Господь Ангела-хранителя даёт, защитника нашего и помощника! «На руках возмет тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия…» Ты, Настя, смотри, - без Ангела-хранителя своего никуда - ни ногой, он тебе лучший друг и товарищ! Выходишь за порог и сразу мысленно зови его: «Ангел мой, пойдём со мной! Ты – впереди, я – за тобой!» Повтори это в уме три раза, чтоб никто не слышал. А Ангел тебя услышит, не сомневайся! Да не забудь перед сном спасибо ему сказать, что сохранил тебя от всякого зла.

Это было интереснее и чудеснее любой сказки, девочку охватило радостное волнение, когда узнала про Ангела-хранителя, но ситуация с родителями всё портила.
- А что же мама, ей тоже нельзя в храм из-за начальника?
- Мама поступает как папа. И ты запомни: выйдешь когда-нибудь замуж – мужа своего должна уважать и слушаться, потому что муж и жена – плоть одна, одно целое, а не то что – кто в лес, кто по дрова. Да и потом мама-то у нас – Анна, а мы с тобой – Анастасии, это наш храм. – Бабушка рассмеялась, и Настя догадалась: шутит, - не всех, кто ходит в храм, Настями зовут, и не все храмы в их честь названы. Хотела сказать: жалко, третьей Анастасии у нас нет, но сон сморил.

***
Лето кончилось. За Настей приехали родители и увезли её из бабушкиного маленького тихого Городка в их большую и шумную Москву. Какое-то время она помнила про Бога и Ангела-хранителя, молилась им, шептала, перед тем, как уснуть, выученные наизусть волшебные слова: «Отче наш, иже еси на небеси…», крестила себя и свою подушку, как бабушка учила осенять честным животворящим крестом, просила у Боженьки прощения за разбитую чашку, за неубранные игрушки, за ссоры с подружками, и для себя – что-то самое важное, что обязательно потом случалось, - скромной была в своих желаниях.
Время шло, и постепенно суета дня уводила девочку от мыслей о Боге, где без родителей ей было очень одиноко и не хватало их поддержки. Она стала школьницей, потом студенткой, и вместо молитв на ночь читала учебники и конспекты, в том числе и по такому безбожному предмету, как научный атеизм. Ей давно уже было понятно, почему бабушка велела хранить тот их секрет от самых близких людей – от родителей. Но обсуждать с ней эту тему не пришлось – бабушки больше не было, и в Городок, где она жила, Настя ездить перестала.

***
Годы летели стремительно и неудержимо, жизнь складывалась по-разному, и иногда в сознании уже взрослой Насти быстрой искоркой мелькало какое-то воспоминание о том, чему учила бабушка. Увы, её совет слушаться мужа выполнять не получилось. Она вышла замуж по большой и сильной взаимной любви, вопреки протесту родителей, а оказалось, что это была всего лишь плотская страсть – затмение разума. И вот, как в песне, превращённой в расхожую шутку: «Любовь растаяла в тумане дымкою, а мне оставила Алёнку с Димкою». Ей несчастная любовь и впрямь оставила сына Димку, а Димкиного ветрогона отца – поминай, как звали. Сыну два года было, когда они расстались, и самое сильное Настино желание – никогда больше его не видеть, оградить от него ребёнка. К счастью, бывший муж и не стремился видеться, скрылся от алиментов где-то за тридевять земель, а разыскивать его Настя сочла для себя и сына оскорбительным.
Конечно, непросто было ей одной растить ребёнка, слушать родительские попреки:
- Мы тебя предупреждали! Заварила кашу – теперь расхлёбывай!
Она и расхлёбывала, а матери с отцом сказала, гордо вскинув голову:
- Сумела родить, сумею и воспитать! Женщине дана такая способность!
Бывали отчаянные минуты, когда душили слёзы, мрачные мысли и злость. Тогда, впадая в горькое уныние, она вспоминала о Боге, доставала из ящика секретера полученный в детстве от бабушки маленький образок Богоматери Владимирской, пристраивала его на край дивана, падала перед ним на колени и, заливаясь слезами, не зная слов молитвы, твердила одно:
- Богородица, Матерь Божия, помоги! Ты же знаешь, как трудно быть женщиной с ребёнком! Помоги, пожалуйста! Господи! Отче наш, иже еси на небеси, - помоги!
Потом образок водворялся на место, всё как-то разруливалось само собой и двигалось дальше – без руля и без ветрил. Господа и Богородицу мать-одиночка призывала на выручку, как скорую помощь или пожарную команду, когда срочно требовалось лечить, спасать, тушить. Потом никаких угрызений совести, - мол, грешница неблагодарная! – Анастасия не испытывала. Известно ведь: пока гром не грянет, человек не перекрестится, а уж как отгремит, так и креститься вроде незачем. В церквях она не бывала, разве что в турпоездках, при осмотре достопримечательностей:
- Посмотрите направо – храм XVII века, посмотрите налево - собор XIX века…
Шедевры православной архитектуры и иконописи нравились ей чисто созерцательно, но на отдыхе мыслей о Боге не вызывали. Беглый взгляд скользил по ликам святых, огонькам свечей и лампад, и стремился на вольный воздух.
Так всё и шло. Димка рос, ходил в школу, гонял на велосипеде. Учителя хвалили, говорили: способный, и память отличная, - далеко пойдёт, а она шутила со счастливым смешком: «Если милиция не остановит». Усидчивости, правда, не хватает, ну так мальчик же, энергии много – наружу рвётся.
Они очень дружили – мать и сын.  Настя и замуж больше не вышла, чтобы не нарушить эту дружбу, - дорожила ею и трепетно берегла. Были претенденты, звали замуж, но она, к удивлению женихов, на постель соглашалась, а на ЗАГС – категорически нет. Молодость и физиология требовали своего, а большего ей не надо. От сына свои романы скрывала, в дом мужчин, за исключением подруг с мужьями, – ни под каким предлогом. Не обошлось и без аборта, когда дала волю чувствам, влюбилась всерьёз – было дело. Размечталась о браке, о маленьком ребёночке. Но представила себе, как будет говорить об этом Диме, так воздушный замок сразу и рухнул. Виктору сказать «нет» оказалось проще, а о загубленной беременности он так и не узнал, и это только её грех и вина.

На Димкино семнадцатилетие устроила весной грандиозный праздник и пир на весь мир. Мальчик оканчивал школу, аттестат получился очень достойный, а впереди - престижный вуз, перспективная профессия. Настя жила ожиданием счастья для сына, рисовала в своём воображении картины – одну лучше другой. Но в день последнего экзамена, когда они с сыном, радостные и весёлые, спешили в ателье забрать его новенький костюм для выпускного вечера, Димку на переходе сбила машина - прямо на глазах матери! И всё. Занавес.

Чёрный занавес опустился перед Настей. Кажется, что кончилась не только Димкина, но и её жизнь. Она не видела солнца и цветущего лета, не слышала пения птиц, аромата цветов. Уволилась с работы, чтобы никто и ничто не мешало ей страдать, камнем упасть в омут своего безысходного горя. Отключив телефон, часами, днями и бессонными ночами лежала без движения, как мёртвая, потеряв счёт времени. Да только – живая, а значит мысль, как птенец яйцо, пробивала, трудясь, толщу её отчаяния, и на свет прорвалась криком запоздалого раскаяния:
- Это я! Я виновата!!! Почему не крестила ребёнка! Лишила его Ангела-хранителя, а сама не смогла его заменить, не уберегла сына!
Потрясённая этой мыслью, Настя вскочила, кинулась к секретеру и стала лихорадочно искать среди бумаг тот бабушкин образок Богородицы. Маленький, со спичечный коробок, он никак не находился в бумажном хаосе. Найти его – сейчас было для Насти вопросом жизни и смерти. Только Богородица, сама потерявшая сына трагически, может её услышать и помочь!
Теряя терпение, Настя вытряхнула на стол содержимое ящика, и оттуда, вместе с бумагами, выпала иконка – подкрашенная фотокарточка на серебристом квадратике картона. Не все ещё чувства умерли в поверженной горем женщине, - эта находка явилась ей светом радости и надежды. Настя плакала и смеялась, целовала образок, а потом долго и исступлённо молилась перед ним на коленях, как и раньше, примостив его на край дивана. Слова молитвы откуда-то брались и изливались горячим потоком, принося облегчение.
Ослабевшая от бессонницы и слёз, несчастная женщина так и уснула в изнеможении, стоя на коленях перед диваном, уронив голову на образок. Проснулась, когда уже почти рассвело, и, не раздумывая, бросилась собирать дорожную сумку. Во что бы то ни стало и как можно скорее ей необходимо было туда – в храм Трёх Анастасий!..

***
Всю дорогу в поезде, потом в автобусе, казалось, она не ехала, а бежала. И теперь, от автовокзала до храма шла торопливо, срываясь на бег. Хорошо, что близко, иначе бы не хватило сил. Как и когда-то в детстве, тяжёлая церковная дверь не поддавалась, вызвав пронзительные до боли воспоминания. «Труден путь к Богу», - сказала тогда бабушка с доброй иронией, но теперь в этих словах иронии места не было. Почему мы живём так, что к Богу ведёт нас не радость, а горе?! «Кто в Бога не верит, плохо тому жить на свете», - говорила бабушка. Но верить – это не значит всего лишь допускать, как версию, наличие Бога, это значит – быть с Ним, молиться Ему неустанно и жить по Его законам. А она жила – по своим…
Справившись с неподатливой дверью, Настя вошла в храм и, остановившись у входа, огляделась, радуясь узнаванию. В этот ранний утренний час храм был пуст, свечи ещё не горели, и только человек в чёрной монашеской рясе, стоя на стремянке, возжигал лампады перед образами. Отыскав взглядом икону Богоматери Владимирской, такую же, как на бабушкином фотографическом образке, Настя устремилась к ней, выронив из рук дорожную сумку, и рухнула на колени – молиться и плакать.
Когда встала, - пришла в себя и ужаснулась мысли: а дальше что?! Что делать дальше, куда идти, как и зачем жить?!
Она закрыла лицо ладонями и зарыдала в голос. Кто-то легонько прикоснулся рукой к её плечу. Обернулась – старенький батюшка, в глазах – сострадание и ласка, и вдруг - как будто узнавание:
- Простите, вы, часом, не Гольцовых будете – Анастасия?
- Да, но…
- Узнал вас, деточка! – обрадовался священник. Я ведь бабушку вашу хорошо знал, бывали у неё с матушкой, фотографии ваши в рамках видел. Да и похожи вы с ней, как две капли воды! Молилась она за вас неустанно, и моих молитв просила. Вижу - вы с вещами, не остановились ещё нигде. С гостиницей у нас тут трудновато – провинция. А знаете что, вот сейчас люди соберутся, отслужим службу, помолимся Господу все вместе, - на душе и полегчает. Господь, Он ведь как говорил: там, где двое или больше соберутся во имя мое, там и я среди них. А с Господом нам всё легче, деточка, всё по плечу! После службы я вас к себе приглашаю. Матушка Варвара чайком напоит, накормит и спать уложит с дороги. А обрадуется как! Ваша бабушка, царствие ей небесное, частенько у нас бывала, чайком с ней баловались. Поживёте у нас, сколько захотите – места хватит, а там Господь управит.

Анастасия стояла растерянная и безмолвная. Впервые в жизни с ней разговаривал священник - не величественный «царь», а добрый и чуткий человек, отец Григорий. Кажется, это он её младенцем крестил… По совету отца Григория во время службы Анастасия старалась повторять слова впервые осознанно слышимых молитв, которые не доходили до неё тогда, в детстве. Она смотрела на лик Богородицы, на её Сына, распятого на Кресте, думала о своём погибшем сыне и мысленно задавала больной вопрос: «За что?! Отче наш, почему ты отнял у нас наших детей? Но Твой сын, сын Богородицы, воскрес из мертвых, а мой мальчик – где он, истлевает в земле?!» Зачем она мчалась сюда, сломя голову? Чем поможет её горю храм Трёх Анастасий?..

***
Батюшка Григорий жил неподалёку. В его домике было чисто, скромно, светло и благостно, в углу под иконами рубиново мерцала зажжённая лампадка. Щупленькая седовласая матушка Варвара хлопотала, собирая на стол. Увидев Настю, всплеснула руками: вылитая Анастасия Васильевна в молодости! И обняла - крепко, как родную, а Настя снова расплакалась.
- Ну, будет, будет, деточка! – утешал отец Григорий. – Господь милостив, не оставит.
И исстрадавшейся женщине так захотелось довериться ему, подчиниться мудрому руководству этого доброго старика священника, представителя самого Господа Бога в храме Трёх Анастасий.
Чем дольше она жила в этом гостеприимном доме, тем яснее и спокойнее становилось у неё на душе. Вместе с батюшкой они молились в храме и дома, вели беседы о Господе и о христианстве, о жизни вообще, и о вере, о её животворящей и благодатной силе, о промыслительности всего сущего в мире Божьем. Как много она узнала за несколько дней, сколько сокровенного ей открылось и потрясло до глубины души! А ведь она когда-то думала, что верующие, богомольцы, служители культа – дремучие полуграмотные люди. Оказалось – дремучая она сама, зашоренная, как цирковая лошадь. Посвятив себя сыну, не выйдя больше замуж, считала себя чуть ли не святой, гордилась своим самопожертвованием. Возомнила, что сын – её вечная и нераздельная собственность. «Господи, ты дал нам детей по плоти, они твои по душе», и души их – во власти Божьей, которая никогда не употребится во зло.
Чтобы понять и принять Божественный промысел о душах человеческих, много надо молиться, учиться, смиряться и доверять Господу всецело. Ей есть на кого ориентироваться: отец Григорий и матушка Варвара тоже потеряли своего единственного ребёнка – погиб в Афганистане, привезли оттуда в цинковом гробу и даже не дали открыть. Их святая крепкая вера в загробную жизнь и вечное блаженство, в то, что Господь всегда устраивает судьбу человека во благо ему и никогда – во вред, что призывает к себе молодых, спасая их от чего-то худшего, помогло им пережить гибель сына с мудрым христианским смирением.

Каждый раз за вечерним чаем и разговорами с батюшкой перед Настей открывались ошеломляющие глубины неизвестного. Казалось, будто до сих пор она смотрела на мир сквозь мутные стёкла очков, а теперь они постепенно становились чистыми, прозрачными. Какое же потрясение Настя испытала, осознав после таких бесед, что и она, своей злой волей, убила собственного ребёнка, не успевшего увидеть мир, но уже имевшего живую бессмертную душу. И она ещё упрекала Бога в смерти Димы, кричала: «За что?!» Этот вопрос Господь вправе адресовать ей самой, предъявив обвинение в убийстве.
Ещё одно обстоятельство, открытое ей батюшкой Григорием, произвело на женщину очень сильное впечатление: оказывается, была в их семье и третья Анастасия, а точнее – первая, потому что - старшая из них троих, бабушкина родная тётя, в честь которой её и назвали. Гонения за веру заставили родных скрывать тот факт, что тётя Анастасия была монахиней, игуменьей Алипией, и в злосчастном 37-м году её расстреляли.
- За что? За веру, деточка, за молитвы, за любовь её ко Господу, которому она себя посвятила, Христова невеста. Говорят, если у кого в роду были монахи, то отмолили грехи своего рода до седьмого колена, - сказал батюшка Григорий, и скорбно добавил: – Если только успели до лютой своей погибели. Светлая память! Уж ты постарайся, Настенька, не подведи её, мученицу Алипию, и сама грехи свои у Господа вымаливай, и за родных молись – о здравии и за упокой.
Так вот почему бабушка ничего не говорила о первой Анастасии! Даже в своей семье это было небезопасно, а если кто чужой узнает – не дай Боже. Слава Богу – переменились времена…

- Как хорошо, что ты приехала, деточка! – радовались отец Григорий и матушка Варвара. А она смущалась – не надоела ли им за месяц с лишним.
- Теперь будет, кому молиться за упокой души Алипии-мученицы, да бабушки твоей рабы Божьей Анастасии! Наш-то век уже короток, а твой, дай Бог, – долог. Поживёшь ещё, порадуешься на своём веку - Господь милостив! Много тебе, деточка, забот назначено, если не отвратишься. Родители твои ведь так и живут безбожниками?
- Так и живут.
- Молись за них – и дома, и в церкви, и в записочках о здравии поминай.
Старик-священник напутствовал Настю советами духовника и родного человека, старался ничего не забыть, не упустить. Он наставлял «деточку» с твёрдой уверенностью, что посеянные им семена дадут добрые всходы, и они уже прорастают, прямо на глазах. Благодарение Господу!
Когда пришла пора Насте уезжать, прощались со слезами. Сроднились за это время. Старики в ней словно дочь обрели, а она в них – духовных родителей и дорогих сердцу людей. Матушка Василиса заботливо собрала ей еду в дорогу, завернула в вышитое собственноручно полотенце Евангелие и Молитвослов - подарок отца Григория, - без этих книг ей теперь не жить. К тому бабушкиному образку Богоматери Владимирской теперь добавились небольшие иконки Христа Спасителя, Богородицы «Нечаянная радость» и святой Анастасии Узоразрешительницы – скорой помощнице и молитвеннице о её, Настиной, душе.
Ехала в поезде, и всю дорогу думала обо всём, что с ней случилось в недолгой жизни, и особенно в последнее время, о той своей родственнице Анастасии-Алипии, что женскому счастью и радостям бытия предпочла служение Богу и смерть во имя Его. Вера дала ей на это силы. Настя ощутила, что и ей нежданно-негаданно дарована вера – в помощь и утешение, и это будет её опорой в дальнейшей жизни. Как она будет жить дальше, где работать, чем заниматься, - эти вопросы подкреплялись уверенностью: Господь поможет, Богородица не оставит, судьба её устроится, как должно. Ведь не случайно её имя Анастасия на древнегреческом означает: возвращение к жизни.