Расстрига

Расстрига – бывший священнослужитель, добровольно отказавшийся от церковного сана или лишённый его за какой-либо проступок.
Большой Энциклопедический словарь.


- С праздником, батюшка Иоанн! – старушка Анна Васильевна почтительно поклонилась своему соседу, живущему через дом от неё, и радостно заулыбалась: день-то какой – Святая Троица Пятидесятница! Вся природа сегодня торжествует, вон как цветёт и зеленеет под ярким солнышком.
- Здравствуйте, Васильевна! Иван Петрович я теперь – так меня нужно называть.
- Понятно, отче. Извиняйте – Иван Петрович. Буду привыкать. А вы уже привыкли?
- Привыкаю постепенно.
- Ну, Бог вам в помощь, Иван Петрович!
- Бога нет, Васильевна.
- Выходит, - у кого как…

Анна Васильевна сокрушённо вздохнула, одной рукой поправила белый крахмальный платочек с каёмкой, в мелкой россыпи «маковых зёрен». Другая её рука крепко сжимала пёстрый букет полевых цветов и трав, с которым она в это утро спешила в церковь. Троица! Святой нынче день! Новый батюшка Антоний окропит букет святой водой, а дома она уже приготовила для него красивую вазу, застелила стол вышитой праздничной скатертью – ещё в молодости вышивала, себе в приданное, к свадьбе.

Иван Петрович, сорокалетний мужчина, бывший приходской священник церкви Вознесения Господня, размашисто зашагал в противоположную сторону – на завод «Электромаш», где с недавнего времени трудился токарем в механическом цехе. На нём была клетчатая рубашка с короткими рукавами, рабочие синие брюки и летние коричневые сандалии. Ещё недавно по улице он ходил в чёрном подряснике, с тростью, неловко ковыряя ею дорогу. Будучи субтильным и долговязым, посох свой носил для солидности, а солидным выглядеть не получалось, получалось - смешным, ряженым. Сейчас он тоже казался ряженым, сбрив бороду и облачившись в ковбойку. Стеснялся себя и прежде, и теперь. Так и не научившись ходить с тростью, наконец, избавился от неё, и теперь сожалел о ней, отсутствие трости ощущал, как потерю опоры. Он и впрямь потерял опору, но трость тут была ни при чём. Все жизненные устои расшатались под ногами Ивана Петровича, а помощи свыше ждать было бы нахальством: он отрёкся от Бога, от сана священнослужителя, от веры своих предков.
Несколько поколений мужчин семьи Благовещенских были священниками: и прадеды, и деды, и отец. Ваня вырос среди икон, с детства привык обо всех своих радостях и печалях советоваться с Боженькой, которого любил и побаивался прогневить, просил у него прощения за двойки по арифметике, за синяки и ссадины, нажитые в драках, в порядке защиты от оскорблений: уличные мальчишки дразнили его «попёныш-гадёныш». Боженька смотрел на него с иконы строго, но в глубине всевидящих его очей теплилась любовь и доброта. Помолясь, пролив сладкие слёзы раскаяния, Ваня чувствовал, как тяжесть вины спадает с души, точно те камни, воинственно засунутые перед дракой за пазуху, а потом высыпанные на дорогу, оставшись без надобности, - мирись, мирись и больше не дерись!
Когда оканчивал школу, вопрос о выборе профессии перед ним не стоял – судьба казалась юноше предначертанной. Он был морально готов к нелёгкому служению сельского батюшки, к вышагиванию длинных вёрст по бездорожью - к страждущим и умирающим. Всё это ему известно на примере отца и деда, больше по их рассказам. Родившись в селе, вырос Ваня уже в городе, где прихожане чаще сами ходили и ехали в храм, чем приглашали священника в дом, - были на то причины исторического характера.
Получив после рукоположения в сан священника приход в маленьком районном городке, отец Иоанн не испугался провинциального быта, а даже был доволен. Здесь он у всех на виду, и все к нему – с подобающим сану почтением, невзирая на телесную непредставительность. Всесторонне оправдывать почтение прихожан – такая перед молодым батюшкой Иоанном стояла задача, так он понимал свой долг.
Всё стало меняться, когда он женился. Родителей его тогда уже призвал Господь. Где же было парню в наши-то дни взять невесту – попову дочку, как у отца, деда и прадеда? Он женился по обоюдной любви на скромной, жизнерадостной и в меру легкомысленной девушке Валентине, выпускнице местного медучилища, абсолютно далёкой от религии и церкви. Достаточно сказать, что о фамилии жениха Валя думала только то, что она происходит от названия города Благовещенска, и никаких иных версий не имела. Валины неверующие родители не одобряли её выбор, но препятствовать дочери не решились – любовь! К венчанию отнеслись терпимо – всё-таки всем хочется красивую свадьбу, но гостей позвали на регистрацию в ЗАГС.

Родились дети – две девочки-близняшки, Нина и Оля, подрастали здоровыми и умными, в свой черёд пошли в школу. Батюшка с матушкой жили дружно, разве что скучала Валентина без мужа дома, ведь у него в храме службы длинные, а ходить с ним в церковь она не стремилась. И всё бы хорошо, но со временем стала срабатывать замшелая непреложная формула: бытие определят сознание, а сознание, как на зло, согласно реалиям жизни, замутилось болотцем. Надо сказать, что в ту пору в стране господствовал атеизм, стояло сумбурное хрущёвское время, когда хозяин страны азартно воевал с пережитками прошлого, искореняя веру, разрушая храмы, не церемонясь с их служителями. Бог миловал отца Иоанна, никаким притеснениям лично он не подвергался, и место его служения Вознесенская церковь незыблемо стояла на том же месте уже третий век. Брожение, однако, началось в его любимой семье. Дети стали стесняться своего отца, приходили из школы в слезах, жалуясь, что их опять дразнили поповнами, и мальчишки швырялись камнями. В классе никто не хотел с Ниной и Олей дружить, им устраивали бойкоты, одноклассники не звали их на свои дни рождения. Но самое обидное случилось в тот день, когда всем, кроме них, повязали пионерские галстуки. Теперь они ходили в школу с рыданиями и, само собой, снизили успеваемость. Их лица сделались вечно унылыми, и только в каникулы оживлялись – к ним возвращались улыбки и редкий смех.
Валентина тоже не имела подруг – разве позовёшь кого в дом, где на самом виду вместо телевизора - иконостас! Но она страдала не из-за себя, а из-за детей. Ситуация не имела разрешения, а потому только накалялась и обострялась, всё чаще разряжаясь ссорами и затяжным обиженным молчанием. В женских головах появились крамольные мысли, а за ними - соответствующие слова:
- У всех папы как папы, а у нас…
- У всех мужья как мужья, а у меня…
Мир и согласие ушли из их уютного дома. И если Валентина и дети спешили сюда, как в укрытие от людского недоброжелательства, то отец Иоанн рад был всякому поводу отсрочить  возвращение к домашнему очагу.
А тут и общественность рьяно взялась за дело: Валентину вызывали на родительский комитет, и к директору школы, и в профком поликлиники, где она работала медсестрой, и к строгому работнику Комитета Госбезопасности. Все они пропесочивали её, стыдили и увещевали:
- Как можно в наши дни допустить такое мракобесие, чтобы отец ваших детей был служителем культа! Что вы себе думаете, какое будущее им готовите! Ну, знаете ли! Если так будет продолжаться, девочек не примут и в комсомол, а значит – прости-прощай высшее образование. Санитарками в больницу – это их потолок.

Не каждый выдержит такие испытания. И вот однажды, аккурат на Рождество Христово, Валентина предъявила мужу ультиматум: или семья, или церковь! И чтоб выбор сделал тотчас же! Иначе она собирает чемоданы, детей, и – к родителям. А его - мигом лишат родительских прав, так что пусть и не надеется, что когда-нибудь увидит своих доченек! Тот строгий мужчина из КГБ ей так и сказал:
- Вы, как мать, обязаны оградить своих детей от тлетворного религиозного дурмана, и мы вам в этом поможем.

Как ни странно, земля не разверзлась под ногами у отца Иоанна и гром небесный не грянул, когда он принял жестокий ультиматум и сделал выбор – быть с семьёй, а не с Богом. Воистину, «враги человеку – домашние его» (Мф.10:36). Дав жене свой ответ, он стоял, как остолбеневший, и не мог сдвинуться с места. А она обрадовалась, защебетала, кинулась ему на шею с поцелуями:
- Я знала! Я верила, что ты не предашь своих детей и нашу любовь!

Где же ей было понять, что, предав Бога, он предал и их. Двенадцать лет Валентина была матушкой, а так и не прониклась глубокой верой, не приняла до конца уклад православной жизни – мол, это несовременно! Не видя в этом ничего плохого, Валя, распевая популярные песни, жарила мясо в Великий пост и дулась на мужа, жующего постную картошку вместо её вкусного жаркого. В Страстную пятницу водила девочек на новую кинокомедию, оправдываясь всегда одними и теми же словами:
- Что тут такого?! Все так живут!
Но зато куличи на Пасху пекла замечательные – по бабушкиному рецепту. Это не возбранялось, все пекли, и в магазинах в эту пору продавались куличи, под названием «Кекс «Весенний»», - такое вот лукавство атеизма... Действительно, так жили все в безбожное советское время.
Угораздило же эту несхожую, как полюса «плюс» и «минус», пару познакомиться в читальном зале районной библиотеки и влюбиться друг в друга с первого взгляда! Стали встречаться, и Иван не сразу решился признаться девушке, что служит в церкви. Валюша тогда об Иисусе Христе только и знала, что он был распят, - без всяких подробностей. Она и креститься даже толком не умела: пальцы складывала пучком и начинала от плеча. Полюбив этого худого и длинного, как стебель, парня, сильно отличающегося от всех, кого она знала, Валентина, распахнув глаза, слушала, как сказки, библейские рассказы и жития святых, которые он ей рассказывал. Да всё это и было для неё сказкой, не имеющей отношения к реальности. И теперь, после стольких лет совместной жизни, вынудив его сделать кровопролитный выбор, она бестрепетно снимала со стен иконы и лампады, укладывая их в старый чемодан и водворяя в кладовку. Окинула удовлетворённым взором опустевший красный угол и воскликнула по инерции: «Ну, слава Богу!» И эти её слова были для отца Иоанна каплей, переполнившей чашу. Он прожогом кинулся в дверь и из дома – в сарай. Куда ещё бежать священнику в небольшом городке, чтобы прорыдаться, исторгнуть слезами из своей внезапно падшей души боль и горечь предательства... Что творилось в ту пору в его разнесчастной душе – не дай нам Бог когда-нибудь узнать.
Отныне он – вероотступник, поп-расстрига. Постыдное звание... Конечно, не он первый, не он – последний, но эта мысль не приносила утешения. В сердце Ивана поселился неизбывный едкий стыд, больнее боли и чернее ночи, и с ним ему придётся жить.

Девочки пришли из школы, увидели зияющий пустотой угол и захлопали в ладоши:
- Ура, ура! Теперь у нас – как у всех! Слава Богу!
И они, и мать, поминали Господа всуе, не сознавая страшной абсурдности этих слов.

Как происходило отречение их отца и мужа непосредственно в церковной сфере, с какими глазами стоял он перед своим начальством и сотоварищами – никого не волновало. А он там стоял и думал, что вот сейчас ему тоже тридцать три года, но он не распят, как Иисус Христос, а пригвождён к позорному столбу. И есть ли кто, кому это будет во благо и спасение? – Ответ отрицательный.


По молчаливому согласию в семье к этой теме не возвращались. Просто началась новая жизнь: никаких молитв, постов, лишений и ограничений – живи да радуйся! Хоть каждый день ходи на кинокомедии, приглашай гостей, заводи магнитофон. Иван Петрович работал на заводе, повышал мастерство, хорошо зарабатывал, и материально семье стало куда свободнее. Постепенно сменили мебель и шторы, купили новый холодильник, телевизор, ну и, конечно, магнитофон, - вон, поёт на всю катушку:
«У моря, у синего моря,
С тобою мы рядом, с тобою.
Солнце светит и для нас с тобой
Целый день поёт прибой!»
Валентина с девочками строили планы на поездку в Сочи, к морю, радовались, что церковный календарь больше им не помеха. Но это всё – радости сиюминутные. На самом деле настоящая, светлая радость, ушла из их семьи, её подменяет лихорадочное веселье, а это – «новая заплата на ветхую одежду». Или, как сказано в Евангелии: «Никто не вливает новое вино в старые мехи» (Мф. 9:14), да и вино теперь – дрянь.

Идя по улицам городка, Иван замечал, как на него старушки указывают пальцем: вон он, батюшка, который отрёкся! И как когда-то бестолковые злые мальчишки швыряли камни в поповых дочек Нину и Олю, так теперь однажды кинули и в него, смеясь и дразня:
- Поп-расстрига! Поп-расстрига!

Можно только предполагать, что творилось в мыслях и сердце Ивана Благовещенского, говорил ли он что-то Богу наедине, доставал ли покаянно сосланные в чулан иконы, чтобы вымолить прощение и помилование, уповая на то, что «сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит»…
Однажды утром он проснулся поседевшим... Привычным жестом сунул под язык таблетку валидола и, не позавтракав, ушёл на завод. Валентина не рискнула что-то сказать – в последнее время муж совсем замкнулся в себе, стал молчаливым и отчуждённым. Задашь ему вопрос, а он и не слышит, смотрит мимо отсутствующим взглядом. – Ничего, рано или поздно всё наладится, - думала она. Но почему-то становилось всё тяжелее. Хотя девочек благополучно приняли в комсомол, и в Сочи они всё-таки съездили. Только без отца – он категорически отказался.
Когда вернулись, увидели, что в комнате Ивана стоят на полке три иконы: Христа Спасителя, Пресвятой Богородицы и Николая Угодника, но никто не посмел сказать хоть слово на этот счёт. Сказал сам Иван – вечером, когда семья села ужинать, - очень серьёзно и строго:
- Валентина и дети, Нина и Ольга, прошу вас простить меня и не держать на меня зла. Вы знаете, как я люблю вас, - не давал вам повода в этом усомниться. Знаю, что и вы любите меня, как умеете, а потому надеюсь на ваше понимание и прощение. Не один день и не одну бессонную ночь я думал об этом, и вот, принял решение, от которого прошу меня не отговаривать: я ухожу в монастырь, трудником. Буду молиться за всех вас, а главное, мне теперь до конца дней моих прощения у Господа вымаливать за моё постыдное отступничество. Молитесь и вы за меня, если сможете. Когда-то я вас этому учил, но каждый человек приходит к Господу своим путём, а молитвам учиться никогда не поздно.
Он встал, поклонился в пояс оглушённым новостью жене и дочерям, взял незамеченный ими в углу прихожей простой заплечный мешок и шагнул за порог в сгустившуюся вечернюю тьму.
Остались невысказанными их сочинские впечатления, невручёнными - сувениры и подарки. Но осталось главное: три иконы на полке в осиротевшей комнате Ивана Петровича – его духовное наследство жене и дочерям. Убрать их в чулан ни у кого теперь не поднималась рука. Все стояли молча, ошеломлённые, не находя нужных слов.
Только тихий Ангел прошелестел своими крылами, торопясь за Иоанном, и еле слышно прошептал:
- Да будет воля Твоя, Господи!