Вторая любовь

Повесть



Она увидела Его первой. В светлой рубашке с короткими рукавами, с сумкой через плечо, Он легко, по-мальчишески, сбегал по ступенькам к перрону. Совсем не изменившийся чуб от быстрой ходьбы по-прежнему спадал ему на глаза. При своих «минус два», без очков Она не улавливала в Его облике ни проблесков седины, ни морщинок у глаз и губ. Казалось, время совершило волшебство, и друг от друга их отделяют всего лишь три ступеньки лестницы, а не тридцать с лишним лет. Но вот и Он узнал Её среди многолюдья и широко распахнул руки. Нарочито шутливо изобразив взаимное любование, по-родственному обнялись и расцеловались.
Свершилось. Их возможная, и оказавшаяся так долго невозможной, не желаемая и всё же желанная, эта встреча рисовалась в сознании обоих множество раз, но, лишённая плоти, рассеивалась дымом, не успев обрасти подробностями. Теперь подробностями наполнялась каждая секунда, и с ними требовалось что-то делать.
- А ты отлично выглядишь! – почему-то с удивлением сказал Он.
- Мне полагалось выглядеть плохо? Извини! Оправдаюсь: меня стало несколько больше, что не так уж и хорошо.
- Ну, разве что процентов на двадцать!
Оба рассмеялись. Их обоюдное старание придать встрече непринуждённость, похоже, удавалось.
- Сколько у нас времени до отправления твоего поезда? Час? Сорок минут? Может, посидим в кафе? – предложил Он.
Вокзальная «забегаловка» была рядом – буквально в двух шагах. В сизом полумраке негромко играла музыка, то и дело прерываемая объявлениями о прибытии и отправлении поездов.
- Шампанского – за встречу?
- Непременно!


***
Они были второй любовью друг у друга. Первой - у неё ещё в седьмом классе был мальчик Сева из 10-го «б», ради которого Она ходила в школу даже с высокой температурой. Из-за него испытывала прилив теплоты и благорасположения ко всем знакомым и незнакомым, носившим ту же, что и он, «редкую» фамилию Дмитриев. Вместе они кружились под музыку на катке, потом он провожал её до дома, с чувством держал за варежку. Как-то раз несмело положил руку ей на плечо, но, завидев прохожих, тут же убрал, надолго оставив сладостно-щекотное, прежде незнакомое, стеснение в груди. Вскоре Сева уехал – далеко и на совсем, а то ощущение возникало всякий раз при воспоминании о нём, до самого её школьного выпускного, и ещё какое-то время потом, в студенческие годы.
Его первая любовь, кареглазая девочка Аня, осталась в их родном городе на Оке. Бог весть, что между ними было - всё, или ничего, но именно Аня оказалась причастной к тому, что Его и Её любовь не сложилась, и пути разошлись. Впрочем, теперь, спустя столько лет, Она научилась нехитрой премудрости - во всём в первую очередь винить себя: и в том, что случилось, и в том, чему случиться не суждено. Ведь сами куём своё счастье, как умеем.

Они познакомились на чьём-то дне рождения в своём студенческом общежитии. По её представлению, Он тогда был уже почти взрослый – второкурсник, с годичным производственным стажем, а Она только-только поступила, - зелёная, старательно маскирующая это с помощью напускной бравады, вызывающе коротких юбок и длинных, до пояса, струящихся волос.
На той вечеринке старшая её Подруга, его однокурсница, обучала Её курению – мощному средству демонстрации независимости и того, что тогда ещё не определялось ёмким понятием - понт. Потом кто-то разное говорил Ей о Нём, но эти слова ничего не стоили и не запоминались. Некие вибрации и флюиды уже передались от одного к другому и у обоих взволновали душу, смутив её. Что-то случается с нами, когда вдруг обнаруживаешь, что абсолютно на любого человека можешь просто так взять и посмотреть - открыто и спокойно, а на Него вот так – не получается: невольно опускаешь глаза, а подняв, уже не можешь отвести. Когда бросает в жар, и краснеешь при упоминании Его имени. Когда в самый неподходящий момент ловишь себя на мысли о Нём, прислушиваешься к шагам в длинном общежитском коридоре – не звякают ли пряжки Его вечно расстёгнутых сандалет.

***
Все их свидания проходили в родном общежитии, на Его или Её этаже попеременно, в зависимости от того, где находились укромные уголки, не занятые другими влюблёнными парочками. Он часто приходил в Её комнату, и они вместе с Подругой и остальными девчонками пили чай, болтая об институтских делах, распевали под гитару: «А на нейтральной полосе цветы – необычайной красоты»…
Общежитие закрывалось рано, так что за его пределы гулять ходили редко. Разве что гурьбой, какой-нибудь тёплой весенней ночью, накануне сессии, встречать восход солнца далеко на набережной, откуда неутомимо шли пешком, а потом возвращались в общагу первым троллейбусом.
По ночам они неумело целовались, прислонясь к подоконнику тёмной общежитской кухни. Расставались, когда бледный рассвет заглядывал в кухонное окно. Целомудренно и нежно Он прижимал её растрёпанную голову к своей крепкой груди, к чувственно-мягкой замше нового жакета, и целовал в макушку, будто маленькую девочку. В его объятиях ей становилось спокойно и не страшно одной в огромном, мало знакомом городе. Кольцо его сильных и ласковых рук казалось опорой и оберегом от любой непредвиденности, из тех, которых так боялась мама, отпуская её на учёбу. Расставание всегда было долгим и невозможным.
- Давай поедем с тобой вдвоём на выходные в Суздаль – на два дня! Там так красиво, ты увидишь! – предложил Он.
Первая, счастливая, мысль: «Боже, как здорово!» Она уже неслась в мечтах в прекрасный древний Суздаль, как вдруг прозвучало приземляющее: «Понимаешь, приезжает Аня, моя бывшая девчонка, а я не хочу с ней встречаться – я хочу быть с тобой! Поэтому прошу тебя, - уедем!».
 Совсем другой глагол! Какая бездна, оказывается, разделяет понятия «поедем» и «уедем». Она едва не задохнулась от этих слов.
- Ну, так скажи Ане об этом! Ведь ты не можешь увиливать вечно! Я тоже хочу быть с тобой… А ты – ты сделай выбор!
- Пойми же, я не могу сказать ей прямо, мне жаль её – ей будет обидно! Помоги мне: давай уедем, сбежим с тобой вдвоём!
Он был так жалостлив, великодушен и нерешителен. И потому в Суздаль поехал с Аней. А Она – осталась. С саднящей, щемящей болью. Что-то надломилось в её душе, дав жизнь вирусу оскорблённой гордыни. И хоть по-прежнему её тянуло к Нему, но та, испытанная ею горечь разочарования, мешала, поколебав веру в то, что Он – сильный, надёжный, способный оградить её от невзгод, и что Он и Она - двое.

***
Девочки, лишившиеся отца, редко счастливы в любви. Неумение правильно строить отношения с мужчинами или передаётся им по наследству, или прививается на уровне условного рефлекса. Многих из них жизнь вынуждает быть сильными и гордыми, - как мама, - не прощающими слабостей сильному полу. Робость и нерешительность – привилегия женщин, которым порой приходится отказываться от неё в пользу мужчин.
Отца, которого обожала, Она лишилась в 14 лет. Это было неожиданно, внезапно, как гром среди ясного неба. Собственно, он был жив и вполне здоров, но их жизни с того момента потекли в разных направлениях, как две реки из одного моря - вспять.
Развод родителей лишил привычного достатка, благополучия и спокойствия. Раздеваясь перед сном, Она придирчиво разглядывала себя, взрослеющую, в зеркале, и впадала в отчаяние от собственного мнимого несовершенства. Будь рядом отец, он бы не допустил такой самооценки, заставил бы поверить в то, что Она – красавица. Он всегда восхищался дочерью и называл её: «Ягодка моя!» Но отца не было – он оказался предателем. Неужели же предательство - типовая мужская черта, и с этим придется жить?!
Но Ему Она поверила безоглядно. Забыв о том, что «все мужчины – подлецы и обманщики», как говорила, зная жизнь, соседка тетя Рая, бурно переживающая уже четвёртый брак. Верить Ему или нет? – такой вопрос не возникал. Вот – Он, стоит перед ней и смотрит влюблённо, как паж на свою королеву. В этом невозможно сомневаться, это заметно всему свету.

***
Он променял Её на Аню  всего-то на пару дней. Потом снова принёс свою любовь к её ногам – в буквальном смысле. По ночам, когда все спали, узкой металлической расчёской открывал замок её общежитской комнаты, усаживался на коврик у её ног и так просиживал часами, любуясь, как по-детски сладко Она спит. Об этом чудачестве ей рассказала Подруга, смирившаяся с тайными вторжениями из уважения к их романтичности.
- Маамма-мия, ну прямо испанский рыцарь, - умилялась она, - спасибо, что серенады по ночам не поёт, спать не мешает.
Трогательная трепетность чувств волновала и радовала Её, но в душе торчал, ржавея, гвоздь сомнения в Его надёжности, опасения, что рано или поздно снова появится Аня и всё разрушит. Родительский опыт был тому порукой. И чем дороже Он ей становился, тем больше Она от него отстранялась. Это было горько и больно.
А Он? Наверное, Он не всё до конца понимал. Ведь о себе-то Он знал, что любит Её преданно и нежно. Аня – что? – приехала и уехала. Но Она переменилась к Нему, и этого нельзя не почувствовать. Теперь Ей часто бывает некогда, Она куда-то исчезает и не говорит, куда. Время от времени они ещё приходили целоваться к своему подоконнику, но чем слаще и головокружительнее были поцелуи, тем решительнее Она отталкивалась от Его тёплой замшевой груди и уходила прочь, ничего не объясняя.
Нет, никаких расчетов Она не строила: а что, если Он…, тогда я… Ею руководили женская интуиция и печальный материнский опыт. Корыстно просчитывать траекторию чувств Она не умела. А чувства пребывали в смятении.

***
Любовь – явление стихийное, с приливами, отливами и половодьями. Всё это проживалось по мере поступления, закономерно чередуясь с полным штилем. Если же, анализируя отношения этой пары, продвинуться дальше по причудливому пути ассоциаций, то вполне объективной будет такая: они – дуэт, в котором Он играет что-то нежное и заунывное на свирели, а Она, выбиваясь из ритма, не щадя башмаков, отчаянно отплясывает фламенко. Теряя терпение, Она ожидает, когда же, наконец, Он отбросит свою свирель, щёлкнет каблуками, решительным и властным движением сильных рук развернёт Её лицом к себе – и уже не отпустит, не даст, кружась, отворачиваться спиной. Но Он всё играл на свирели… А однажды со значением принёс ей, любительнице поэзии, стихи. Не свои, Роберта Рождественского:

Приходить к тебе,
                чтоб снова
просто вслушиваться в голос
и сидеть на стуле, сгорбясь,
и не говорить ни слова.
Приходить,
                стучаться в двери,
замирая, ждать ответа…
Если ты узнаешь это,
то, наверно, не поверишь,
то, конечно, захохочешь,
скажешь:
«Это ж глупо очень…»
Скажешь:
«Тоже мне –
                влюблённый!» -
и посмотришь удивлённо,
и не усидишь на месте.
Будет смех звенеть рекою…
Ну и ладно.
                Ну и смейся.–
Я люблю тебя
                такою».

И ещё другие, будто не стихи даже, а глас вопиющего в пустыне:
«Будь, пожалуйста,
                послабее,
Будь,
пожалуйста.
И тогда подарю тебе я
чудо
        запросто.
И тогда я вымахну –
                вырасту,
стану особенным…»

Принять такое воззвание сердцем и откликнуться действием способны зрелые женщины. Юность – бескомпромиссна. Её, «тонкую, звонкую и прозрачную», тайком ото всех, давая пищу кривотолкам, вынужденную ночами дежурить в больнице, чтобы хватило на достойную жизнь, просят быть послабее?! Что ж, Она не прочь стать слабой. Но Он не предлагает ей опереться на него. Ему, живущему бесшабашной жизнью, и невдомёк, что Она каждый день борется за существование и за своё реноме.
Фасон Она держала весьма успешно, но ради этого приходилось напрягаться, мало спать и мало есть. Собственно говоря, вполне типичная схема, когда понять друг друга не получается, потому что в условии задачи не сказано: «Я хочу понять тебя». Там говорится: «Ты должен/должна понять меня!»
Однако Его преданность понемногу начала давать всходы. Их встречи участились, а расставания вновь сделались трудными. Они всюду бывали вместе: Она увлекла Его театром, вечерами поэзии, Он Её – футболом и бардовской песней. Вместе бродили по залам музеев, загорали на свежей травке пригородов. Он много фотографировал, и стены своей комнаты увесил её большими портретами: в кокетливом беретике, с распущенными волосами, под клетчатым зонтом в дождь и босиком у воды, зажмурившуюся от солнца.
Правда, Она стала придирчивей к Его словам и поступкам, опасаясь подвоха, и время от времени норовисто «взбрыкивала», продолжая на дне души хранить ту свою обиду. Ведь тогда Он не проявил раскаяния столь наглядно и доказательно, как ей хотелось – сам не догадался, а Она гордо промолчала.

***
Наступил сезон ССО – студенческих строительных отрядов. Она и Подруга ехали в один отряд, Он и парень Подруги – в другой. Провожались весело, шумно, с предощущением приключений и радости будущей встречи. Пили вино. Подруга пришивала эмблемы к стройотрядовской форме своего парня, Он пришивал эмблемы к Её курточке. Шутили, что девушки делятся на две категории: тех, кто гладит парням брюки и пришивает пуговицы, и тех, кому парни гладят и пришивают. Она, конечно же, - из второй. Таких любят до гроба, но жениться предпочитают на других. Впрочем, этот вывод тогда ещё не был сделан.
В стройотряде, уставая до изнеможения, они ухитрялись писать друг другу нежные письма, - новое явление в их отношениях. До сих пор, расставаясь на каникулы, переписки не вели.
Примерно в середине сезона донеслась страшная весть: в Его отряде от несчастного случая погибло двое ребят. Фамилии погибших пока не известны. И тогда, испугавшись, Она поняла, что не может потерять Его, потому что не представляет себе жизни без него – любящего и ставшего таким родным, стерегущего Её сон, как сказочный рыцарь, поселившегося в её мыслях и сердце.
Слава богу, Он не пострадал, и вскоре прислал очередное благополучное письмо, полное слов любви и тоски по Ней.
По окончании работ, из своих отрядов разъехались на пару недель по домам, к родителям. А когда, наконец, возвратились в общежитие…

***
Когда возвратились в общежитие, Он к ней не пришёл, как это было у них заведено. При встрече в институтском коридоре кивнул, как знакомой, - и всё. А вскоре кто-то сообщил новость: Он - женится. Многие сомневались, ведь об их отношениях знали все, эта пара была притчей во языцех на весь институт.
Разведка доносила, что Её портреты по-прежнему красуются у Него на стенах. Как?! Он женится, и не на Ней?! Не может быть! А на ком же ещё?!               
На тихой незаметной девушке из его стройотряда. Настолько незаметной, что Она никак не могла запомнить её в лицо. Да и зачем оно ей, это лицо?! Она не ревновала. Должно быть, это странно с общепринятой точки зрения. Странно было и Ей самой. Возможно, Она застраховала себя на веки вечные от «синдрома девочки Ани». А Он, как видно, хронически принадлежал Аням, покорно бредя за ними по жизни. Может быть, встретил ту, которая, не в пример Ей, была слабой, или согласилась стать слабее? Ходили слухи, что этим браком он обеспечил себе хорошее распределение, о котором мечтал, - её папа был важной фигурой в одной из республик. Узнать правду ей было не суждено, да Она и боялась правды. Приняла версию, что гибель общих друзей бросила их тогда в объятия друг к другу, так что порядочному человеку затем полагалось жениться.
Его неожиданная жена не перешла Ей дорогу, а осталась стоять где-то на обочине. Сам внезапный и вероломный факт Его женитьбы вошёл в сознание, как известие о смерти. Вероломный – значит, сломавший веру. Хрупкий прутик ломается легко. Что-то важное умерло в Ней…

***
Свадьбу гуляли в общежитском буфете. Гремела музыка. Подвыпив, гости на всё общежитие кричали «горько». Под гитару пьяно орали факультетский хит, обретший теперь для Него конкретный смысл:
- У меня в словаре появилось незнакомое слово: жена…
…Отбегалась, отпрыгалась, отпелась, отлюбилась,
Моя хмельная молодость туманом отклубилась…

А Она рыдала в своей комнате так, как не рыдала ещё никогда в жизни – от непонимания, предательства и незаслуженной обиды. Горючие слёзы не облегчали душу. Скорее, это был поминальный плач – по загубленной любви, по двум их надломленным судьбам, по вновь обманутой вере.
Сегодня Он публично предал не только Её, но и себя. Он не боролся за её любовь, отступился от неё тогда, когда Она уже готова была сдаться на милость победителю. Ну и пусть! «Уходишь – счастливо»…
Однако, вот ведь какая штука: Он, поступивший так неблагородно, презревший то, чем сам дорожил, был нестерпимо нужен ей – как кислород для дыхания. Изнурённая рыданиями, утратив ощущение реальности, Она думала: «Сейчас этот бредовый сон кончится, раздастся знакомый стук в дверь и Он войдёт».
Но Он не вошёл.

***
На этом можно было бы поставить точку. История – так себе, ничего особенного: одна из миллионного тиража. Подумаешь, влюбились - разлюбили, дружили - раздружились – стандартный вариант. В конце концов, «две верных подруги – любовь и разлука – не ходят одна без другой». Или как там ещё: «На то она и первая любовь, чтоб вслед за ней пришла любовь вторая». Но у них-то как раз и была вторая.
Так устроено: за первой любовью – вторая, за второй – третья, за восьмой – девятая... Нам отпущено на жизнь столько любвей, на сколько хватит запаса чувств. Но стоит ли превращать качество в количество?! Или оно может оставаться неизменным при смене объекта влюблённости?.. Что лучше – «одна, но пламенная страсть», или перманентная лёгкая влюбчивость? – Нет ответа.
Чаще всего первая любовь – несостоявшаяся: дебют, разминка новых эмоций, проба чувств. «Раз, раз, раз…» - как пробуют микрофон на чистоту звучания, а на счёт «два» он звучит уже чисто и мощно. Первая любовь – первый камешек в фундамент опыта. Вторая - ближе к подлинности и способна на долговечность.
Гипотеза, безусловно, спорная, но что-то жизненное в ней есть.

***
Следующей осенью справляли свадьбу Его однокурсники – их общие друзья. Было весело и шумно. Проигрыватель в сотый раз крутил изрядно заезженную пластинку с любимой песней невесты, ставшей свадебным вальсом молодожёнов:
«Эти глаза напротив - калейдоскоп огней,
Эти глаза напротив – ярче и всё нежней,…
…вот и свела судьба, вот и свела судьба,
Вот и свела судьба на-а-ас,
Только не подведи, только не подведи,
Только не отведи глаз!..»

Их места за длинным свадебным столом оказались как раз напротив. Он был один. Всегда и везде Он бывал один. Близился конец вечеринки, когда Он, наконец, решился заговорить:
- Потанцуем?
- Потанцуем...
Они вышли на середину зала, и Она робко положила руки на его, ставшие чужими, плечи. Сделав автоматически несколько движений в такт музыке, они остановились, и, как и просил певец Валерий Ободзинский, не отводили глаз друг от друга. Кончиками дрожащих пальцев Он осторожно провел по её лицу, по волосам, словно не веря, что это действительно Она – во плоти, знакомо и волнующе пахнущая духами с вселяющим надежду названием: «Может быть»... Она, осмелев, коснулась его непокорного чуба, как всегда, спадающего на глаза, и пальцы радовались узнаванию сладостного ощущения.
Забыв обо всём на свете, не слыша, что уже кончилась пластинка, и кто-то завёл другую, они продолжали стоять среди танцующих пар. И вдруг Он до хруста костей сжал её в объятиях и, оторвав от пола, стал целовать – страстно и исступлённо, словно прощаясь навек. Всем своим существом Она откликнулась на его порыв. Наверное, именно так, с отчаянием, целовались, когда провожали на фронт.
Это длилось до неприличия долго, но о приличиях говорить не приходилось. Никто не вёл счёт их поцелую, как принято на свадьбе. И никто не кричал «горько!», хотя поцелуй и имел горький вкус.
Окружающие реагировали по-разному.
- Эй, ребята, вы что?! Перестаньте! – забеспокоилась невеста, дергая за рукава то Его, то Её.
- Оставь их, не понимаешь разве? – успокаивал её жених.
Ему и Ей было всё равно, что судачат о них вокруг. Переполнившая обоих, гремучая смесь сумасшедшей радости, счастья, слёз и смеха, отделила их от всех остальных. Они воспаряли всё выше на своём двухместном облаке. Но с него неизбежно надо было спускаться на землю. Там, на грешной земле, Его терпеливо ждала законная жена, а Её… Только Он сейчас мог решить, что же ждет Её.
Для обдумывания этого вопроса у него был целый год, в течение которого их любовь не перегорела – и это факт. Правду говорят – бывшей любви не бывает. И у каждого есть право на ошибку, особенно в незрелой сумасбродной юности. Но важнее всего то, что у каждого есть право и возможность свою ошибку исправить.

***
Ей показалось, что этот шквал чувств, пережитый вдвоём, снесёт все преграды, мешающие им быть вместе. И это будет правильно. И честно. Она не собирается прятаться с ним по тёмным углам и крутить банальный адюльтер, потому что Он – принадлежит Ей, а Она – Ему. И та, которая по недоразумению называется его женой, не имеет к этому никакого отношения. Ведь она всё знала о них и беспардонно вторглась на чужую территорию. Оккупировала Его жизнь, Его душу и Его постель. Такое не проходит безнаказанно!
В запальчивости возрождённой из пепла любви, Она совсем забыла, что ведь это Он сам добровольно сдался на милость «оккупантки».
Боже мой, неужели и тогда, и теперь, пока Её обуревали эмоции, Он вёл стратегические расчёты?! Или Его жена была «девочкой Аней», которую жалко обидеть отказом?!
Её обидеть можно, Она – сильная. Ей, слабой, Он хотел бы, как в том стихотворении, подарить чудо. Ей, сильной, Он подарил надежду на чудо. Но чуда не случилось.

***
Этот год у Него был выпускным. Предстояли преддипломные хлопоты, защита, распределение. Из общежития они с женой ушли – сняли квартиру.
Она о Нём ничего не знала и не пыталась узнать – зачем? Только душу бередить. В институте они тоже не встречались, ведь Он работал над дипломом. Прошла зима, мало-помалу приучая Её к мысли о том, что Его необходимо забыть навсегда, и чем скорее, тем лучше. Так, - словно приснился длинный сон, а поутру – развеялся.
Но пришла весна, и снова взбудоражила, нарушила почти обретённый покой.

***
Солнечным утром Восьмого марта, проснувшись, Она с изумлением обнаружила на своей руке браслет – красивый, с голубыми звёздочками стразов, обрамляющих крупные овалы бирюзы.
Как можно было не услышать, когда Он обручал Её запястье этим «гранатовым браслетом»?! Она так устаёт, совмещая учёбу и работу, что проспала непробудным сном этот чудесный момент. В том, что это был Он, сомнения не возникали. Она разволновалась: значит, Он пришёл в общежитие ещё вечером, но увидеться с Ней не решился. Как в прежние времена, дождался, пока девчонки уснут, открыл дверь расчёской и вошёл. И не узнать, надел ли Он браслет и сразу же удалился, или сидел, как бывало, на полу, глядя с нежностью на Неё - спящую.
О чём Он думал в эти минуты? Какие вериги мешают Ему вырваться из клетки, в которую Он загнал себя сам? Ведь детей у них с женой пока нет, и в церкви Он не венчался, чтобы хранить святость брачных уз - за прошедшие полтора года они не стали крепче. В чём же дело? Напрашивалась гадкая мысль: возможно, всё-таки, Он и впрямь женился по расчёту? Но может ли вообще быть расчётливым человек, способный на такой романтический поступок, - прямо как Желтков у Куприна в «Гранатовом браслете»? Вопросов было больше, чем ответов, но в одном Она не сомневалась: тайно надевая Ей браслет, Он представлял себя Желтковым, и, возможно даже, как и тот, произнес: «Да святится имя твое!» Ну вот же: Он написал это на листочке бумаги, засунутом под её подушку!
Скорее всего, Он был нетрезв – в последнее время поговаривали, что Он стал пить. Может быть, под парами алкоголя, Он готов даже умереть за Неё, как Желтков за свою любимую. Но совершить решительный шаг, изменив не только свою жизнь, куда сложнее, чем умереть, и Ему это не под силу. Браслет – не только знак не угасших чувств, но и покаяние, и тщетная попытка искупления. Осознав это, Она отчаянно разрыдалась.
А девчонки уже проснулись и, весело щебеча, собирались в институт, предвкушая женский праздник и вытекающие из него радости.
- Чего ревёшь, дурёха? Смотри, какой классный браслет Он тебе подарил! Вот ведь проныра, – замок поменяли, а он и этот открыл. Да забудь ты его, в конце-то концов! Сдался он тебе! Всё равно ничего у вас не получится! А получится, так потом будете всю жизнь отношения выяснять – искать виноватого, что всё у вас так по-уродски складывается. Вы хоть раз поговорили, объяснились друг с другом – что вообще происходит?! – кипятилась Подруга. – Кто кого бросил, маамма-мия?!
- Нет, не поговорили! – рыдала Она. – Что толку объясняться? Словами ничего не изменишь…
Наплакавшись, сняла браслет и убрала в дальний угол тумбочки. Выбросить бы его, но рука не поднялась, хоть он и жёг эту руку…
Должно быть, это был прощальный подарок. Прощаясь с Ней навсегда, Он давал понять, что продолжает любить Её, что будет любить Её из своего далёка, так, как любил одержимый Желтков свою героиню.
Не этим ли браслетом, как наручниками, Он приковал её к себе на целую жизнь? Впрочем, браслет, как и Его странная любовь – одна мишура.



2.
После окончания института они разлетелись по разным концам страны и много лет не встречались. Через общих друзей слышали кое-что друг о друге, и оба проявляли стремление это услышать. Однажды, лет через пять-семь, чтобы разузнать о ней, увидеть фотографии, Он специально приехал в город её детства, к её маме. Представился однокурсником. Прощаясь, черкнул на листке из блокнота одно слово: «Привет», и поставил свою подпись. Ничего не подозревающая мама записку Ей переслала в далёкий город, где Она теперь жила.
Она вышла замуж за хорошего человека, родила дочь, сделала карьеру. Он продолжал жить всё с той же нелюбимой женой, и у него была дочь. Вот только говорили, что сильно пьёт, случались запои, лечился. Потом дошёл слух, будто с женой развёлся, намаявшись в браке, а пить бросил – серьёзно занялся бизнесом, живёт один. Причинно-следственные связи никому, кроме него, не известны: развёлся, потому что пил, или пил, потому что женился. Наверное, то и другое понемногу, но главное, видимо, что был Он с самим собой в разладе и несогласии. Человек, внутри которого хаос, не в состоянии ни сам быть счастливым, ни осчастливить другого.
А Она теперь была спокойна. Это прежде дисгармонией и хаосом были отношения с Ним, ведь строились они, как гадают на ромашке: любит - не любит – плюнет – поцелует – к сердцу прижмёт – к чёрту пошлёт. Любить Его, неверного и привыкшего отступать, было трудно. Но - всё. Их дорожки разбежались. Причём так далеко, что не доехать, не допрыгать, не доплыть. Разве что долететь – мыслью.
И вот что странно - они "летали". Встречались где-то там, в эмпиреях, год за годом неизбывно помня друг о друге. "Встретились как-то два мыслеобраза..." - м-да-а-а..., неплохое начало для анекдота. Однако и в жизни случаются абсурды.

***
Между тем, с тех пор, как Они расстались, время исчислялось уже не одним десятилетием. В сознании же обоих всё, что их некогда связывало, оставалось нетленным, сияя и переливаясь при свете дня, заставляя забывать о всё прибывающем возрасте, создавая иллюзию нескончаемой молодости. Реальная личная жизнь шла своим чередом, полнилась событиями, людьми, радостями и печалями. Случались, и в свой черёд исчезали, как дым, влюблённости и увлечения. Не было ничего, что бы подпитывало их память друг о друге, но она и так жила, независимо ни от каких жизненных перипетий. Каждое упоминание кем-то названия города, где жил один из них, по-прежнему вызывало у другого учащённое сердцебиение. Они словно поймали однажды друг друга на крючок и на леске тянули за собой по жизни. Зачем это было им дано? - без надобности и бесплодно, разве только тревожить душу и бередить её. Между ними существовала незримая связь, которая не зависит от воли - невольная и невольничья.

***
Как-то проездом Она побывала в Его городе, где жила и та самая её Подруга. По такому случаю собрались живущие здесь их однокурсники. Позвали и Его, но Он, сославшись на занятость, не пришёл. Передал Ей подарок - электрический светильник-факел, горящий живым, трепещущим огнём.
- Это - символ! Он даёт мне понять, что всё сгорело ярким пламенем, - сказала Она Подруге, в доме которой остановилась. Но та предположила обратное: "Да уж, символ… Любви, которая не угасла! Видать, припекает Его, дурака".
Он не знал, что Она приезжала ещё пару раз, и, стараясь не выдать Подруге свой интерес к Нему, исподволь что-то о Нём выспрашивала, получая ничего не значащие ответы. Приходилось признаться самой себе: Её волнует, что Она идёт по улицам города, где живёт Он, что сейчас, тёплым вечером, когда они с Подругой чаёвничают, Он, возможно, тоже, совсем близко от них, сидит с кем-то за чашкой чая - и в этом они совпадают. "Боже мой, как глупо, нелепо и стыдно думать об этом! В мои-то годы!" - корила Она себя, но мысли - птицы вольные, - разве их приструнишь?

***
Есть у каждого человека некий оазис души - Место его Силы, заповедник, где бережно и нетленно хранится и оберегается от посторонних глаз всё самое сокровенное, куда можно заглянуть в тяжёлые времена и получить подпитку, прилив энергии, просветление, радость... Когда-то в детстве Она, как многие девчонки, зарывала в дальних уголках сада стёклышки-секретики, которые открывались редко и скрытно - для тайного любования. А иногда - исчезали бесследно, безвозвратно. В Её оазисе души таким "секретиком" жил Он, занимая красиво приукрашенный уголок. Иногда Она осторожно заглядывала туда, чтобы убедиться, всё ли там цело и нерушимо, - как, будучи девочкой, проверяла свои "секретики" в саду.
Он тоже тайно хранил воспоминания о ней, но, пожалуй, не в Месте своей Силы, а в Месте Слабости, которой боялся и сторонился. А потому отчаянно хотел, но избегал возможных встреч, - в силу обстоятельств, таких редких, можно сказать, - уникальных, дарованных им судьбой, но обращённых Им в Не-встречи. В Его оазисе души Она существовала, как комелёк от преждевременно срубленного деревца, что росло посреди дороги и мешало, потому что тревожило и вызывало смутные угрызения. Он то и дело спотыкался об этот упрямо зеленеющий комель и был не прочь его выкорчевать. Но порой Его посещала отчаянная мысль, что всё в Его жизни могло быть иначе и, судя по всему, Он должен был быть с Ней.
Странно: Он, ещё такой моложавый и всё ещё подтянутый и спортивный, смотрел только в прошлое своей поломанной жизни и любви, но не в будущее, дерзнуть на которое, похоже, был по-прежнему не силён. Крамольная мысль о попытке возврата отношений и ощущений молодости витала где-то рядом, не вызревая до степени действенного обдумывания. А ведь зачем-то же дана им обоим столь долгая память чувств…


***
Они сидели друг против друга за столиком вокзального кафе, пили холодное шампанское из запотевших бокалов. Подруга рядом прихлёбывала кофе из коричневой пластмассовой чашечки. Невероятно, как жизнь умудряется расставлять нас, словно фигуры на шахматной доске. Может быть, это не случайность, а высшая преднамеренность в том, что Подруга и Он оказались живущими в одном и том же городе огромной страны, тем более, что она рассыпалась теперь на много стран помельче?! А Её в командировку послали именно сюда, а не в другой город, куда в эти же дни направили её коллегу. Возможно, это посредничество судьбы, которым Он пренебрёг? Но ведь Он всегда избирал тактику не принятия решения, а отказа от него. И всё-таки, несомненно, - есть что-то предначертанное в их взаимоотношениях, долгих тридцать лет питающихся только воздухом и не умерших от истощения.

Они оживлённо и весело болтали о пустяках, о неудобстве одноразовых чашечек для горячего кофе, о политике, погоде, работе и ещё бог знает о чём.
- Как зовут твою дочь? - спросила Она.
- Богдана. Нравится?
Она слукавила: "Нравится". Впрочем, хорошее имя, но его смысл почему-то Ей неприятен: "Богом дана". Выходит, и в самом деле "не властны мы в своей судьбе" - на всё воля Божья. Неужели и на то, чтоб нам вот так всю жизнь "болеть" друг другом?
- Богдана замужем?
- Нет.
- А у моей дочери есть сын, стало быть, я уже бабушка.
- Ну, какая же ты бабушка - посмотри на себя? Просто у твоей дочери есть сын, - галантно заметил Он. И ей приятно было слышать этот незатейливый комплимент.
Время стремительно приближалось к тому моменту, когда ей надо было садиться в вагон, и значит, не избежать иных, более важных, слов. А пока Она пыталась шутить на тему, которой Они так никогда и не затрагивали:
- Только я решилась тогда идти за тебя замуж, а ты уже женился!
Подруга поддерживает:
- Да! И теперь я из-за тебя лишена любимой подруги! Живём так далеко, что и не повидаться, а ведь могли бы жить в одном городе!
Он молча улыбается - домашней заготовки ответа у него нет.
- Признайся, позавчера ты солгал, что занят? А ведь я думала подарить тебе один день своей жизни – в безраздельное пользование! - Она хохочет, обескураживая Его всё больше, как это бывало и тогда, тридцать лет назад. Он любил и побаивался Её за это. Всегда трудно было понять, шутит Она, или говорит всерьёз. И Он принялся торопливо и сбивчиво объяснять, как много приходится работать, какое это непростое дело - бизнес, поглощающий целиком тебя и твоё время.
- Ну, полно. Форс-мажор миновал. Отпускаю тебя на волю - живи свободным! Мне ни-че-го от тебя не надо! - всё в том же шутливом тоне сказала Она. А в мыслях, как разбойник из-за угла, неожиданно для неё самой, выскочила фраза с продолжением: "Мне ничего от тебя не надо, кроме обручального кольца". Это ещё что такое?! Обручальное кольцо у неё есть - вот оно, специально надела перед поездкой. В последнее время оно стало ей маловато, да и отношения с мужем давно разладились, вот и хранилось в шкатулке - в той же, где ни разу не надетый тот самый «гранатовый» браслет с голубыми каменьями.
По выражению его лица было понятно, что Он сожалеет об упущенной возможности побыть с ней - один день, целую жизнь спустя. Конечно, в ту же реку нельзя ступить дважды, но ведь они и не ступали, а так – прогулялись бы вдоль берегов.
«Какой же я идиот! - думал Он. - Сколько раз представлял себе эту встречу, мечтал о ней, ждал, надеялся и - боялся!" Страх пересилил. Но, если задуматься, - страх перед чем? Переменой в своей не слишком удачной одинокой жизни, и, как знать, - возможно, даже в лучшую сторону? Страх перед нечаянной возможностью прожить один яркий, незабываемый, исповедальный день - День обретения себя - прежнего, ещё чистого и невинного? Боязнь испытать сожаление и убедиться в отсутствии желания и воли что-то изменить, поправить? Или боязнь сказать ей прямо, что годы всё смели, и в сердце, кроме воспоминаний, ничего не осталось? Но это - ложь. А ошеломляющая правда - в том, что их не получившие развития чувства, - не реализованные, не имеющие будущего, - сохранились, будто недоспелые плоды, замороженные в холодильнике. И теперь оттаивают на глазах.
Он боялся самого себя, своих потерь и обретений. Возможно, душа его постарела и не приемлет понятия "любовь, которой все возрасты покорны". Но, вопреки своей воле, Он помнил вторую любовь и не дерзнул предположить, что ведь она же, совершив жизненный круг, вполне могла стать Любовью Последней - венцом их чувственной биографии. "О, как на склоне наших дней нежней мы любим и суеверней..." Во всяком случае, способны любить. Без юношеской пылкости, но трогательно и нежно. А ведь нежность - именно то, что нужно человеку больше всего на свете. Особенно тогда, когда в жизни наступит осень.


***
По радио объявили посадку на Её поезд. Пришла пора прощаться. Быть может, теперь уже - навсегда. Ей вспомнилась песня Елены Камбуровой, на концерте которой они когда-то были вместе: "Жизнь прошла, как не было, - не поговорили..."
Они всё еще шутили и смеялись над пустяками. Он подчеркнуто легко, как юноша, нёс к вагону её тяжёлую дорожную сумку с подарками семье. Притормозив у цветочного киоска, купил охапку мохнатых, как пудели, жёлтых хризантем - за столько лет не забыл, что Она обожала эти цветы.
У входа в вагон выстроилась небольшая очередь: симпатичная розовощёкая проводница проверяла билеты.
- Мне жаль, что ты увильнул от встречи, - с грустной улыбкой сказала Она.
И вдруг Он, разрушив стилистику шутейных пикировок, с нескрываемой болью выпалил: "А что, если я не смог!! Невыносимо думать о том, что всё могло быть иначе - лучше, счастливей!!" И, глотнув воздуха, добавил: "К следующему твоему приезду я, наверное, смогу подготовиться, чтобы спокойно встретиться с тобой!"
- Покой нам только снится! - рассмеялась Она. - А следующего моего приезда может и не быть - смотри: у меня очень короткая линия жизни. И всё же, спасибо, что ты сказал эти слова".
Сладковато-горький комок подкатил к горлу, слёзы наворачивались ей на глаза. Не хотелось, чтобы Он их видел.
Хриплый голос репродуктора объявил отправление поезда, и проводница заторопила пассажиров, курящих на перроне.
- Ну что, будем прощаться? - с деланной весёлостью сказала Она. Я вас тут, ребята, слегка встрепенула - не поминайте лихом!
Расцеловавшись со всхлипываюшей Подругой, Она протянула руку Ему:
- Прощай, мой друг, прощай! Живи долго и счастливо!
- А я? Я тоже хочу долго и счастливо! - попыталась разрядить атмосферу Подруга.
- Конечно, Подружка, и ты тоже!
Она повернулась к вагону, и вдруг Он порывисто и крепко сжал её в объятиях - почти как тогда, на свадьбе друзей, только поцеловал не в губы, а в щёку, где-то около уха, жарко и отчаянно выдохнув в него: "Родная, родная моя!!!"
Прикрыв наполнившиеся влагой глаза, она вскочила на ступеньку, не оборачиваясь, прощально взмахнула рукой и скрылась в вагоне. Здесь, в полумраке купе, уже можно было дать волю слезам. Они потоком полились из глаз. Поезд дёрнулся, лязгнув буферами, качнулся и медленно тронулся в путь. За вагонным окном под проливным дождем её слёз на перроне остались стоять Он и Подруга - её невозвратная Юность и Вторая Любовь. Давая слезам вольно катиться по щекам, не заботясь о чёрных ручейках туши, ни к селу, ни к городу, Она вдруг выудила из недр памяти фразу: "И дождь смывает все следы..." Следы чего? Преступления? Что ж, возможно... Ведь всё-таки через что-то важное они преступили. Услужливая память продолжала подсказывать стихами:
Мы любовь свою схоронили,
Крест поставили на могиле.
- Слава богу! - сказали оба.
Только встала любовь из гроба,
Укоризненно нам кивая:
- Что ж вы сделали?!
Я - живая!!


***
Зимой Он позвонил Ей на работу.
- Привет! Узнаёшь? Не ожидала?
- Узнаю, но, признаться, не ожидала. Какими судьбами?
- Да вот, подвернулась командировка - наша фирма планирует начать сотрудничество с коллегами из вашего города. Я впервые здесь, покажешь достопримечательности? Если, конечно, не жаль времени.
- Не жаль, но сейчас его у меня нет. Прости - ты попал в самый цейтнот. Дня через три – покажу с удовольствием.
- Я приехал всего на два дня. Один из них уже кончается.
- Послушай, могу организовать тебе хорошего гида.
- Спасибо, не стоит.
- Сожалею. Может быть, я вырвусь проводить тебя. Ты когда уезжаешь?
- Мой самолёт ночью.
- Значит, не получится. Ну, тогда до следующего приезда!
- Это будет очень нескоро.
- Надеюсь, у тебя длинная линия жизни.
- А у тебя?!! - вдруг, словно испугавшись, прокричал Он. - Ты говорила, что у тебя она короткая?!!
Она рассмеялась:
- Какая, в сущности, разница? Ну, пока! Спасибо, что позвонил.
Перестав сдерживаться, Он закричал:
- Прошу тебя!! Оторвись хоть на часок от работы! Мне необходимо тебя видеть!! Мне так многое нужно тебе сказать! Я приехал ради этого! Прости меня - я смалодушничал, но ты должна меня понять!!
- Я понимаю тебя, и не держу обиды. Прощай! И постарайся быть счастливым - у тебя должно получиться...
Он сжимал в руке телефонную трубку, из которой вместо Её мягкого, совсем не изменившегося с годами голоса, раздавалось равнодушно монотонное: пи-пи-пи-пи-пи... Внезапно ему вспомнилось до боли отчаянное: «Жизнь прошла, как не было – не поговорили…»