Что упало, то пропало

- Какаая! – он стоял, потрясённый прелестью девушки, легко, как лесная лань, бегущей по аллее, прямо в распахнутые руки юноши, идущего ей навстречу. Как грациозно она бежит, как дивно играет в её распущенных белокурых волосах золотистый луч предзакатного солнца. Он любовался, замерев от восторга и не находя других слов, кроме одного:
- Какааая!!
Девушка уже скрылась из виду, а он всё стоял и повторял:
- Какаая! Какаая!
- Вовчик, что застрял, догоняй! – голос Петровича пробудил его к жизни, заставляя поторопиться вслед за товарищами из бригады плотников, заколачивающих досками на зиму скульптуры в Летнем саду. Уже не первый год, как он прибился на сезонные работы к этому коллективу, где его держат за старание в работе. Он и правда старается, потому что знает цену этим статуям, и не в рублях, а в смысле исторических и художественных достоинств.
- Ну, кажись финиш! – удовлетворённо потёр руки Петрович, - имеем законное право обмыть: по двадцать капель на брата.
- Бутылка водки и хвост селёдки! – радостно выкрикнул фальцетом Митяй, хотя пить ему категорически не позволялось по причине запущенной язвы желудка. Да и вообще коллектив у них вполне благонадёжный, не злоупотребляющий. Работу выполняют качественно и в срок, нареканий никогда не имеет. Запойным тут был только Вовчик, но и то не в ущерб этой работе, к которой относился с уважением.
Мало кто знал, кто он, этот худощавый седоватый мужчина неопределённого возраста, всегда одетый в потёртый замшевый пиджак цвета кофе с молоком, лет двадцать пять назад делавший его неотразимым не столько потому, что хорош, сколько по причине своей дефицитности. Его привыкли называть Вовчиком, и он привык к этому уменьшительно-уничижительному варианту своего имени – Владимир. Чего уж там – владыкой мира он не стал, и имя это не оправдывает. А ведь мог бы, наверное, мог бы! Было время, когда его хвалили наперебой, возлагали на него большие надежды, признавали талантливым, брали интервью для журналов и газет.
Художник-портретист Владимир Балинский – вы, возможно, слышали о нём: молодое дарование, новый Крамской, Репин, Рокотов и Левицкий в одном флаконе – критики соперничали между собой в лестных сравнениях. Сколько шуму тогда наделал его вернисаж в Академии художеств! А потом он вдруг куда-то пропал, и все гадали – куда? Сочиняли ему биографию – то ли скоропостижно умер молодым, то ли эмигрировал. В некоторой степени то и другое можно считать правдой: тот, что был, - умер, или эмигрировал внутрь себя, в такие непроходимые дебри, что отыскать его пока не удалось никому. Он и сам уже почти совсем забыл того парня, удачливого красавчика, баловня судьбы Владимира Балинского, каким был когда-то, но эта девушка сегодня, так красиво бегущая по аллее, что-то вдруг в нём всколыхнула, заставила взволноваться, а он уже давно не испытывал волнения.
- Наверное, во мне говорит художник, - думал он, - ведь это сокровенное нутро, что ещё жило в нём, хоть и реже, но тянуло его к холсту, заставляло иногда брать в руки кисть. Вот и сейчас ему сильно захотелось написать портрет этой девушки, но он почти не видел её лица, - оно было скрыто волосами, пронизанными солнцем. Жаль, что черты его лишь промелькнули, как солнечный блик, но ему казалось, что он мог бы их воссоздать.
Вовчик заторопился домой. В своей захламлённой холостяцкой берлоге, где всякий, едва переступив порог, легко догадается о его пагубной страсти, он, впервые за долгое время, не стал шарить по углам в поисках чего-нибудь крепкого на дне пыльной бутылки, а сразу направился к мольберту. Руки его не дрожали – в этот момент он был не Вовчиком, а Владимиром Балинским, поглощённым творческим замыслом.
Мазок за мазком, сцена сегодняшнего утра в Летнем саду оживала на холсте: по аллее, пересекающей пространство холста наискось, бежала, едва касаясь земли, девушка с солнечными волосами. Живописец был счастлив! Да, недаром говорят: талант не пропьёшь! Но ведь он его уже почти пропил. Кабы не этот удивительный случай, не узнал бы цену себе, сегодняшнему.
Ощущая приятную усталость, Вовчик вытер руки тряпкой, сел в кресло, помнящее его молодым, и включил телевизор. Там передавали вечерний выпуск городских новостей. Ничего интересного, сплошная чепуха. Когда дикторша заговорила о конкурсе дизайнеров моды, он протянул руку, чтобы выключить ящик. И в этот момент на экране появилась Она. Раздайся в его комнате гром и блесни молния с потолка – это бы потрясло его меньше. Вовчик остолбенел, глядя в экран, с которого лично ему улыбалась та самая девушка. Это она – победительница конкурса «Золотой силуэт», Алина Бельская, дочь Тамары Бельской, именитого модельера из Новосибирска. Мать и дочь – гости телевизионной студии, и диктор пускается в рассуждения о том, как это замечательно, что талант передаётся по наследству, хотя стиль и авторский почерк у каждой из этих двух художников моды – свой, неповторимый. Всё это плохо доходило до сознания Вовчика, как и дальнейшая информация о главной награде победительнице – месячной стажировке в Париже. Он был в страшном смятении и с трудом владел собой.
- Томка, Томик, Томочка, - бормотал он побелевшими губами, а память рывками крутила, как старую киноплёнку, постыдные кадры из его молодой бесшабашной жизни, когда он, опьянённый славой, бросил любимую девушку ради какой-то смазливой актрисульки, чьё имя уже забыл. Тома тогда сказала, что беременна, но он отмахнулся, мол, стать отцом не готов, да и мужем тоже, - пусть она сделает аборт. Он даже рассердился на неё: что тут особенного, – какой пустяк, не она первая, не она последняя. А дети ещё будут – вся жизнь впереди! Как раз тогда он уезжал на стажировку в Италию – какие ещё дети, его дети – картины. Когда вернулся, хотя и не сразу, но позвонил ей в общежитие, хотел деньжат подбросить. Но там ответили, что Бельская перевелась на заочный, и из общежития съехала. Адрес? – Нет, не оставила.
Конечно, он мог бы её найти, но желания не возникло – что упало, то пропало. Жизнь кружила его на ярмарочной карусели, а заплаканная Тамара не вписывалась в этот сюжет.
Ну а дальше как-то всё постепенно рассыпалось в прах. Три неудачных брака, и ни одна из жён детей рожать не помышляла. Богемная среда, вокруг сплошные интеллектуалы, стимулирующие алкоголем свои творческие искания в бесплодной надежде на творческие находки. Всё пусто, суетно и тщетно, а теперь - имеем то, что имеем.
Никаких сомнений не было: Алина Бельская – его дочь. Забыв от нахлынувших чувств, как непрезентабельно он сейчас выглядит, Вовчик торопливо засобирался. Он должен немедленно ехать в гостиницу и увидеть их, на коленях просить прощения, хоть он его и не заслуживает. И пусть даже его не простят, но он обязан повиниться, - повинную голову меч не сечёт.
Обернув картину плёнкой, художник вышел на улицу. Как хорошо, что он живёт в центре, не пропил ещё квартиру, и до гостиницы ему рукой подать. Он был сейчас не в состоянии ехать, ему требовался свежий воздух, прохладный ветер, обдувающий воспалённую голову. Охранник на входе в отель окинул его высокомерным взглядом: ходят тут всякие, и Вовчик направился к стойке администратора, спросил о Тамаре и Алине Бельских.
- У вас есть договорённость о встрече? – вежливо, но строго спросила администраторша. Он смутился:
- Нет, я просто хотел передать им в подарок картину. Я – художник.
Администратор смягчилась: художнику такой внешний вид ещё можно простить.
- Вам повезло! – сказала она. – Вот же они, возвращаются с прогулки по ночному городу.
Вовчик обернулся в сторону входа и в каких-то тридцати метрах от себя увидел Тамару и свою родную единственную дочь, Алину – девушку с солнечными волосами.
Улыбаясь, они неуклонно приближались, и Вовчика охватила паника: что он сейчас скажет, как ему лучше поступить, не прогонит ли его Тамара, позволит ли ему дочь обнять себя, или хотя бы взять за руку… Он смотрел на этих двух женщин, дороже и роднее которых у него никого в жизни не было. Их лица поплыли и закружились перед его глазами.
- Скорую! Срочно! – он успел узнать голос Тамары, ощутить тепло её руки, когда она щупала его угасающий пульс.
Врач скорой помощи констатировал факт остановки сердца. Владимир так сильно изменился, что Тамара не сразу узнала его, и только развернув картину, по подписи поняла. Дочери она ничего не сказала. Зачем ломать то, что так прочно построено. У неё счастливый брак, муж удочерил девочку, когда ей было два года, и она считает его отцом. «Что упало, то пропало», - подумала она с грустью и досадой, и перед лежащим на полу человеком эта фраза обрела двойственный смысл.