Француженка

Когда началась война, Ульяне было шестнадцать. То, что теперь называют витальностью, составляло основу её натуры. Она восторженно любила жизнь, щебет птиц, вьющих гнёзда, рассветы над рекой, окутанной прозрачной дымкой утреннего тумана, когда солнце, как золотое яичко на блюдечке, появляется над горизонтом и медленно вплывает в небесную высь. Их дом как раз и стоял лицом к речке и лугу, и Ульяна, встав вместе с петухами, выходила на крыльцо, блаженно потягиваясь после сладкого сна, простирала руки вверх – к небу, и от переполнявшего её счастья и безыскусной радости жить – пела. Что могла петь украинская девушка в такой момент? Наверное, то, что пели в этих краях и до, и после неё:
Дивлюсь я на небо, та и думку гадаю:
Чому ж я не сокил, чому не летаю,
Чому мени Боже тих крылец не дав -
Я б землю покинув, и в небо взлетав.

Перевод не требуется, - понятно и так, что человек, глядя в бездонный купол неба, хочет взлететь, подобно птице-соколу, парить над прекрасной цветущей землёй, любоваться тем, как она выглядит с высоты птичьего полёта. В те годы в их городке ещё никто не летал на самолётах и даже, пожалуй, не видел их никогда.
Про самолёты Ульяна не думала, но расправить руки, как крылья, и подняться под облака ей почему-то хотелось. Как хотелось без всякой на то причины смеяться и кричать, дразня эхо: «Ого-го-го!»
Но в один из таких прекрасных летних дней началась война, и в небе над их речкой и городком, утопающим в садах, с гулким и страшным рокотом появились самолёты – чёрные птицы с крестами на крыльях. А следом за ними – танки, автомобили, мотоциклы и длинная колонна немецких солдат. Они шли, посмеиваясь, наигрывая на губных гармошках, перебрасываясь словечками на своём языке, который Уля понимала, - в школе по немецкому у неё была пятёрка.
Лето как-то сразу потеряло свои краски, а радость жизни скукожилась и свернулась в животе ноющим комком. Ей больше не хотелось петь, подняв руки вверх, но поднять руки всё-таки пришлось, когда солдат, наставив дуло автомата, с порога скомандовал: «Хенде хох!» И всем было ясно, что это означает. Страх, как и радость, в переводе не нуждается.
На площадь перед комендатурой, расположившейся в здании райисполкома, согнали трудоспособное население. Рядом с Ульяной была её старшая сестра Катя и двоюродная сестра Дуся. Они, трое, держались за руки, поддерживая друг друга, стараясь убеждать себя: мы – вместе, а вместе нам не страшно. Так втроём и шли в колонне через весь город, до самого вокзала, где для них был приготовлен товарняк – длинный поезд, составленный из коричнево-бурых вагонов, в каких в мирное время перевозили разные народнохозяйственные грузы. Ни сидений, ни окон тут не было, - голый пол, чуть присыпанный сеном, железные стены, железная дверь, задвинутая за ними с таким лязгом, от которого мороз по коже. Ульяна давно мечтала поехать куда-нибудь на поезде, посмотреть другие города, побывать в столице. Ожидалось, что через год, когда окончит школу, сядет в поезд и отправится в новую жизнь. Но путешествие случилось раньше, и совсем не такое, как рисовалось в мечтах.
Они ехали, и нельзя было понять, где, какие пейзажи пробегают мимо их эшелона. Только и догадалась по звуку, когда ехали по мосту через их речку. А значит, будь тут окошко, можно было бы разглядеть их дом, стоящий на берегу, и маму на крыльце. Она, наверное, стоит там, высматривает сквозь слёзы поезд, забравший у неё дочек.
Тут среди них, сидевших, прислонясь друг к дружке, на полу вагона, прошёл шёпот и оживление. Уля, впав в какое-то сонное оцепенение под мерный стук колёс, не сразу поняла, что происходит. Катя и Дуся тянули её за руки, а она сидела, словно ватная. Сёстры зашептали ей в уши: «Бежим, Уля, бежим!» и двинулись вперёд, в людскую гущу. Куда и как можно бежать в этой тесноте? В это время эшелон замедлил ход, и полицай, соседский парень Толька, которого они знали с детства, приподнял доски в полу и скомандовал: «Прыгайте вниз, девчата, скатывайтесь под откос и головы не поднимайте, пока состав не пройдёт. Да быстро, быстро, быстро!»
Катя, Дуся и кто-то ещё уже нырнули в спасительный лаз. Когда Уля ринулась за ними, было поздно: поезд снова набрал скорость, и Толька уже присыпал сеном то место, где был выход на свободу. Уля зарыдала.
- Не плачь, дурочка, - утешил парень, - скорость большая, костей своих не соберёшь. Жить хочешь? Тогда сиди тихо». А кому не хочется жить в шестнадцать лет? В этом возрасте сплошного неведения как никогда ярко светит в конце самого чёрного туннеля.

Эшелон пригнали в Германию. Там их всех рассортировали и кого куда отправили – не известно. Сбежать успели всего несколько человек, так что немцы не очень лютовали. Война только началась, и таких эшелонов впереди было немало. Куда они денутся – далеко не убегут, - наверное, так думали эти фашисты, уверенные в своей абсолютной власти и непобедимости.
Скрыть в Германии, что понимаешь и как-то можешь говорить по-немецки, было невозможно, да и не нужно. Знание языка Ульяне очень помогло. Спасибо Анне Сергеевне, хорошо их учила. Только почти через тридцать лет она узнает, что это Анна Сергеевна, переводчица комендатуры, а на самом деле храбрая подпольщица, помогла устроить тот побег из эшелона, спасший её сестёр.
Ульяну определили работать горничной в богатом доме. Не в доме, а в роскошном замке, принадлежащем семье знатного немецкого барона. На стенах – портреты его предков, которым и сто, и двести лет, и может быть даже больше. Такие замки она видела только в кино. Сам барон появлялся редко, всегда в военной форме, как ей сказали другие слуги, он теперь – генерал в ставке Гитлера. Но здесь оставалась его семья, и сейчас, когда прислуга бесплатная, штат был укомплектован полностью. Всех одели в красивую форму, белые переднички, кружевные наколки в волосах. Может это и грех, но она себе нравилась в зеркале. И с хозяйкой ей сильно повезло. Фрау Эльза хоть и чопорная, надменная, но не злая. Пожалуй, её можно было бы назвать доброй, если бы не обстоятельства, которые привели Ульяну в этот дом. Баронесса считала вполне нормальным, что Германия завоёвывает другие страны, и за обедом с гостями поднимала тосты за её победу.
Поваром здесь служил молодой француз Фабьен, так же, как и Ульяна, доставленный сюда в эшелоне из Франции. Его семья в нескольких поколениях владела рестораном в прекрасном городе Нанси, и секреты изысканного поварского искусства передавались из поколения в поколение. Фабьен был младшим, но уже успел овладеть этой магической профессией, а фашисты-аристократы знали толк в тонкой французской кухне.
Как бы ни складывалась ситуация, – мир или война, родина или чужбина, а природа берёт своё. Стоит ли удивляться, что Ульяна и Фабьен полюбили друг друга. Конечно, это не укрылось и от хозяйки, но она мешать не стала. Когда война подошла к концу, первыми в замок приехали представители союзнической французской армии. Теперь Фабьен беспрепятственно мог возвращаться домой, в свой родной Нанси. Но как он мог уехать без Ульяны, и как она могла отпустить его, ведь, по сути, они уже были мужем и женой. И они уехали вместе. Сердце болело у Ули, так хотелось ей увидеть своих родителей, сестёр, о судьбе которых она ничего не знала. Но обстоятельства часто сильнее человека.
Потом, во Франции, когда они с Фабьеном поженились, и она уже была мадам Фабьен Вернье, до неё доходили слухи, которые пугали и успокаивали одновременно. Говорили, будто в Советском Союзе сажают в тюрьмы и лагеря тех, кто оставался на оккупированной территории, и тех, кто был угнан в Германию, а значит, так или иначе, сотрудничал с немцами, хоть и не по своей воле. Можно было радоваться, что она на свободе и в таком благополучии, о каком и не мечтала. Но по ночам её охватывал ужас, она представляла страшную судьбу своих родных, тюрьму и концлагерь. Что это такое, теперь знал весь мир по материалам Нюренбергского процесса. Но упорно ходили слухи, что и после победы у неё на родине устроено то же самое. Советская армия-победительница, а больше – страна, которой она принадлежала, её верховный руководитель Сталин наводили страх и не у всех вызывали добрые чувства.
Фабьен знал и понимал что-то такое, чего не ведала Ульяна, а потому, когда они ещё только ехали из Германии к нему домой, во Францию, просил её скрыть, что она русская, или украинка – не важно. Условились говорить всем, что она полька – так спокойнее. С этим она и прожила не один десяток лет. Перед венчанием Фабьен проинструктировал её, крещённое в православии дитя атеистической страны, да так она и осталась до конца жизни незаконно примкнувшей к католичеству, и всех своих детей родила католиками: Катрин, Иветт, Паскаля и Жана.
Фабьен вернулся к семейному бизнесу, приостановленному войной, их дела стали процветать. И всё только способствовало их любви, которая не кончалась. Мирная обстановка, семейное счастье и достаток вернули Ульяне былое жизнелюбие, ей, как когда-то, хотелось петь от счастья, но песен у неё не было. Не могла же мадам Жюли, как её теперь называли, петь «Дивлюсь я на небо». Хорошо говорить по-французски она выучилась довольно скоро, но петь по-французски во всю широту славянской души катастрофически не получалось. Душу надо было сужать по здешним меркам.
Ульяна была счастлива, но её счастье выглядело, как сочное румяное яблоко с червячком внутри. Он исподволь проедал сладкую мякоть и, наконец, высунул голову наружу. Ульяна изнемогала, ей было необходимо побывать на родине и узнать о судьбе своей семьи, какой бы она ни была.
В туристическом агентстве она купила путёвку в Киев, и летом 1968 года отправилась туда с большой группой туристов. Осмотрев прекрасный город, который с детства мечтала увидеть, она стала действовать по заранее намеченному плану. Притворилась, будто ей нездоровится от непривычной еды, сказала руководителю группы, что денёк отлежится в своём номере в отеле, просит о ней не беспокоиться и её не тревожить, отдых и сон – лучшее лекарство. Но как только их группа уехала на экскурсию, Ульяна вызвала такси и помчалась на автовокзал. Она хорошо помнила, что от Киева до их городка часа три езды. Ей повезло: нужный автобус уже готовился к отправлению, а доехали ещё быстрее, по хорошей бетонной трассе, какой не было до войны.
В родном городке автовокзал находился на прежнем месте в центре, но вместо большого красивого собора с золотыми куполами была заасфальтированная площадка для стоянки автобусов. Отсюда до её дома – рукой подать. Вон она – их речка, поблёскивает стальной змейкой среди зелени. Дом был бы виден отсюда, но его скрывает пятиэтажная новостройка. Ульяну охватило такое волнение, что сердце выскакивало из груди. Ей стало страшно идти домой – а вдруг… Вдруг – самое худшее, вдруг там теперь чужие люди...
Выбора не оставалось – она направилась по центральной улице к дому двоюродной сестры Дуси, а там – будь что будет. Это тоже совсем близко, - хорошо, что их городок такой маленький. Она шла по нему и ощущала себя очень неловко, как жар-птица в курятнике. Француженка! Стройная, изящная, модные остроносые туфельки на тонком каблучке, элегантный костюм и хорошенькая сумочка от Шанель, зонтик-трость – ничего похожего вокруг. Ещё на автовокзале, куда приходили автобусы из сёл, она заметила, как сильно здешние крестьяне отличаются от французских. Все женщины – в платках, в грубых стёганых фуфайках. Точно такие же были и до войны, но ведь прошло столько лет, мода так часто меняется, - но не здесь. Как-то всё выглядит уныло, безрадостно, провинциально. От базара ей навстречу едет телега. Мужик, погоняя лошадь кнутом, ободряет её матерными словами. Сколько же лет она их не слышала! Лошадь, задрав хвост, уронила на асфальт дымящуюся лепёшку, и мужик рассмеялся: «Молодец, Звёздочка, так тебя растак!»
Прохожие, не стесняясь, рассматривают иностранку с ног до головы. Кто-то сказал: «Ишь, краля! Откуда такая взялась?!» Мысль о том, что она могла бы быть одной из них, всю жизнь жить здесь, растить детей, и, возможно, ничего больше не видеть, омрачила её.

Дом сестры Дуси узнала сразу – стоит на пригорке, всё та же зелёная калитка, ставни на окнах покрашены той же краской. Покосился домик, окна стали ближе к земле. Только брякнула щеколдой калитки – бежит Дуся ей навстречу, на голове ситцевый платочек, завязанный назад, под платочком – бигуди. Узнала её, кричит: «Ооой, мамочка, мамочка, это же наша Уля!» Обнялись, плакали, долго, горько и сладко – каждая о своём, и о совместном, - что помнили и о чём жалели.
Дусина мама - жива-здорова, хлопочет по хозяйству, пока она и дочка в школе, да потом обе занимаются уроками, дочь ученица, мать – учительница, русскому языку детей учит. Дочку вот к осени в Москву провожает, в институт поступила. И она снова всплакнула, теперь уже о предстоящей разлуке с дочерью. Мужа похоронила два года назад, - болел, а папа умер ещё в пятьдесят четвертом.
- Как же мы за тебя переживали, Ульяна, всё гадали – жива ли. Вот хорошо, что ты приехала сегодня, завтра бы не застала меня, чуть свет – автобус в Киев. РайОНО путёвку выделило в санаторий, в Прохоровку. Да что ж я никак не спрошу: ты у матери была, как там тётя Поля, в обморок не упала от радости? А Катя, Кате сообщили?
- В том-то и дело, что не была я дома, - побоялась. К тебе – к первой.

Ульяна после стольких лет впервые говорила по-русски, и это было трудно. Оказывается, какие-то слова забылись, и ей самой резал слух её французский акцент.
Домой, к маме, они пошли вместе с Дусей. Но та не соглашалась идти, не накормив до отвала дорогую гостью. У себя во Франции Жюли ела мало, очень боялась, что даст себя знать славянская порода, и она начнёт расти вширь, а тут – пришлось: уж очень хотелось вспомнить вкус борща и вареников с вишнями, которых не пробовала столько лет.
По дороге Дуся рассказала ей обо всех родных. Папа Ульяны не вернулся с фронта, погиб где-то под Ригой. Мама так и осталась одна, но ничего, справляется, - наша порода крепкая. Катя замужем, живёт в Кишинёве, всем довольна, у неё два сына. Сюда часто приезжает со всей семьёй, не забывает мать.
При виде родного дома слёзы потекли из Ульяниных глаз: такой он стал неказистый, приземистый, крылечко почернело от дождей и снегов. Мама же, как и домик, растёт вниз, горбится. Жалость перехватила ей горло, когда обнялись с матерью, а вместо крепких горячих материнских объятий, о которых тосковала все эти годы, ощутила хрупкое старушечье тельце. Наплакались все – открылись шлюзы. И разговаривали до глубокой ночи. Больше рассказывала Ульяна, а они расспрашивали. Им-то что рассказывать – всё и так видно: живут трудно, да не жалуются. А кому теперь легко? Привыкли обходиться малым и всё получать только своим трудом. Со снабжением плоховато, чего ни хватись – за всем в столицу надо ехать. Но это ничего, трудности временные. Войну какую страшную пережили, а уж мир переживём.
- Как же ты там, Уленька, на чужбине горе мыкаешь? – сокрушалась мать, и Уле почему-то было стыдно за своё благополучие и счастье. Она не стала показывать лежащие в сумочке фотографии своего богатого дома с садом роз, своего красивого иностранного мужа, нарядных детей. Ей было горько, тяжело на душе, и она пока не знала, как помочь своим родным, боялась за них, зная точно, что в этой стране, на её родине, кто-то поплатился тюрьмой только за то, что имел родственников за границей, значит, - связь с иностранцами. А кто она, как не иностранка, – Жюли, мадам Фабьен Вернье.

Рано утром Ульяна и Дуся ехали на автобусе в Киев. – Какая удача, что мы вместе! – думали обе. Два часа пролетели за разговорами, как две минуты. Если честно, то Ульяна мыслями теперь была со своей группой, волновалась, не заметили ли её отсутствия, ведь им строго-настрого запрещено отклоняться от утверждённого маршрута путешествия. Если узнают – не впустят её сюда в следующий раз, а она уже строила планы на будущее. Когда Дуся подвезла её на такси к отелю, где уже стоял туристический автобус, и группа собиралась на очередную экскурсию, Ульяна попросила высадить её в сторонке, незаметно для всех.
Так и сделали. Дуся вышла размять ноги, и издали смотрела на Улю, как та подошла к французам, как была явно рада оказаться среди них, как весело и оживлённо что-то говорила по-французски, а её подкрашенные перламутром губы, устав от подзабытого русского, радостно выговаривали более привычные слова.
- Что поделаешь, - вздохнула Дуся, - она – француженка.