Три дня молчания

Зоя лежала поперек трамвайного пути, ногами к Верманскому парку, но ног совершенно не чувствовала, будто их у неё нет. С телом дела обстояли не лучше: оно ватное и отказывается повиноваться. Голова повернута влево, и Зоя видит, как стремительно приближается трамвай. Затормозить он уже не успеет! В отчаянии она подаёт сигналы бедствия своему бесчувственному телу – тело не реагирует. Ужас охватывает её, но помощи ждать неоткуда: улица безлюдна. Всем своим существом Зоя пытается крикнуть, но рот не открывается. Грохот трамвая нарастает, вот он уже на расстоянии вытянутой руки, и … она просыпается.
Прийти в себя удаётся не сразу. Этот кошмарный сон преследует её не первый день, прошибая холодный пот, с самого утра выбивая из колеи. Дальше так продолжаться не может - предел терпения исчерпан, надорвалась заложница нескончаемого цейтнота, ударница капиталистического труда. Несёт её вихрем – не остановиться, а жизнь откладывается на «потом». Потом всё будет хорошо и складно, а сейчас всё нервирует и злит: бессердечный начальник, непонимающий муж, непослушный ребёнок. Прошлый раз, когда ссорились, муж в сердцах выпалил: «Видела бы ты себя со стороны – вылитая мегера». «Вылитая лошадь, - сердито ответила Зоя, - на которой вы все ездите».
В ванной плескала в лицо прохладной водой, долго не решаясь посмотреть в свои отражённые зеркалом глаза: «Привет! Как жизнь? Всё в делах и в делах?» Эти вопросы задаёт ей глазастая мультяшная скрепочка из домашнего компьютера, когда Зоя засиживается допоздна. Не дождавшись ответа, скрепочка вскакивает на велосипед и исчезает в виртуальном пространстве. Вот и ей бы так!..
Решение родилось спонтанно: она должна хоть недолго побыть одна, - «лечь на дно, как подводная лодка, и позывных не передавать». До отпуска далеко, но Зоя заслужила маленькую передышку. И пусть только кто-нибудь скажет, что нет!
Никто и не сказал – её атака в защиту своих интересов не потребовалась. Муж выразил понимание, начальник отдал распоряжение, секретарь заказала одноместный номер в отеле. Она едет в Юрмалу – весеннюю, пустынную, с уединёнными уголками и тропками. «На два дня, на два дня позабудьте про меня», - вспомнилась забытая песенка. А тут - на три! Целых три дня Зоя будет аккумулировать энергию, закрыв на время «кран разговоров», через который она утекает. Эти дни проведёт в пассивном созерцании и размышлениях – редкостное лакомство на жизненном пиру: три дня молчания!
Муж предложил отвезти на машине, но нет, доберётся сама – дни молчания начались. Накатило лёгкое волнение – на электричках не ездила уже лет двадцать. Состав дёрнулся и пополз, воскрешая давно забытое радостное ощущение начала пути.
Как только минули Ригу, потянулся типичный придорожный ландшафт: культурный слой ХХI века – пластиковые бутылки и пакеты всех калибров, довлеющие над природой, грозя поглотить её. Голые деревья с набухающими почками, пробивающаяся молодая травка отчаянно боролись за существование, и это отчаяние заражало. От грустных мыслей отвлекли алые гигантские буквы и сердечко на сером бетоне забора: ЛИЛЯ – зов чьей-то любви звучал жизнеутверждающе. Из плейера сидящего рядом паренька донёсся хриплый голос Дмитрия Диброва: «Ром и пепси-кола – это всё, что нужно звезде рок-н-ролла». Электричка подкатила к её станции – Булдури.
Зоя идёт по солнечной улице, радуясь весне, тому, что женщина с ребёнком высаживают на клумбы лиловые и жёлто-горячие крокусы. Швейцар в отеле любезно отворяет дверь: ludzu – paldies. Милая блондинка в Reception приветливо улыбается и вручает ключи от номера. Там она посадочным крестом падает на широченную кровать: финиш! Точнее, - старт!

День первый
Лазурный ряд скамеек далеко тянется вдоль побережья. Параллельно – ряд выкрашенных той же краской мусорных баков – ни дать, ни взять, - «лазурный берег». По прихоти случая, предметы, валяющиеся на песке, тоже лазурного цвета: пластмассовая крышка от кофейной банки, бутылочная пробка, яйцо киндер-сюрприза. Вспомнив, что и её вязание, взятое с собой, - ярко-голубое, Зоя рассмеялась. Мужчина, в поисках янтаря ковыряющий палочкой прибрежный ил, смутился, приняв её смех на свой счет. Почти все скамейки пусты. Присев на одну из них, она залюбовалась: море неспешно катило свои волны в серо-голубой дымке неба, почти сливаясь с ним в той стороне, где Рига. Слева от края большого облака небо расчерчено косыми линиями. Закроешь глаза, - кажется, будто не море, а листва шумит в верхушках деревьев. Давно, в детстве, она слушала шум листвы, стараясь вообразить себе далёкое море.
Между двумя облаками, круто забирая вверх, прядёт свою нить, как паук паутинку, невидимый самолет. Ватные облака над головой расступились широким кругом, а маленькое непослушное облачко одиноко осталось в центре: непокорный бунтарь под осуждением сородичей. Приняв его сторону, Зоя наблюдает за развитием событий. В малыше-облачке есть сходство с пухлым амуром, лежащим на животике, опершись кудрявой головкой о кулачки. Ножки игриво задраны, крылышки топорщатся за спиной. И вдруг амур начал таять. Постепенно бледнея, он становился прозрачным, таял. Расставаться с ним было жаль. Пока она надевала солнечные очки, чтобы продолжить наблюдение, от амурчика не осталось и следа. Исчезло и кольцо облаков, обступавшее его считанные минуты тому назад.
Рёв самолета, набиравшего высоту, заставил задрать голову, но проследить за его полётом не удавалось – он летел прямо на солнце. Зоя перевела взгляд на людей. Пара стариков, держась за руки и одновременно опираясь на палочки, ковыляли по лестнице к пляжу. Он – в поношенной шляпе, она – в кокетливой шляпке из лучших времен, с седыми, тщательно уложенными букольками, оба в кроссовках. Толстяк, обнажившись по пояс, пил пиво. Компания подростков играла через сетку в волейбол. Пьяный мужчина лет 30-ти, для равновесия расставив руки, как самолёт крылья, на бреющем полёте покорял песчаные просторы. Не желая совпасть с его траекторией, Зоя двинулась вдоль моря. Навстречу, раскрасневшись, трусцой бежала спортсменка.
Нагнувшись, Зоя подняла одну из множества щепок у кромки берега, так искусно выточенную морем, что вполне годилась в соседстве с янтарём стать украшением. Что-то подобное она видела на ярмарках народных ремёсел – красота!
Пройдя пару километров, снова присела на скамейку. Безбрежное море хлопотало и стелилось перед ней, успокаивало, примиряло с действительностью, потускневшей в последнее время. Здесь, перед лицом природы, кажется, удавалось то, что не получалось в суматохе будней: поразмыслить о жизни и о себе, о том, что работа перестала быть в радость, а семейная жизнь становилась похожей на старую растрескавшуюся чашку: дорога, как память, но ставшая непригодной. Решительно, что-то надо менять, вот только что: себя или свои обстоятельства? Стараясь быть беспристрастной, Зоя перебирала в памяти события последних месяцев, надеясь, что мало-помалу всё начнет проясняться и становиться на свои места. Раздутые ею слоны один за другим, как и положено, превратятся в мух, ну а тех она постарается прихлопнуть.
Подумалось о муже, оставшемся дома, шевельнулось теплое чувство привязанности к нему. А ведь месяц назад, после ссоры, она была полна ожесточения, решимости порвать всё раз и навсегда.
Обрадовавшись просветлению мыслей, женщина направилась в сторону отеля, купив по пути кока-колу. Первый день молчания отпразднует коктейлем: кока-кола + рижский бальзам, маленькую бутылочку которого заботливо уложил в её сумку муж – на всякий случай, вдруг она замёрзнет у моря. «Бальзам и кока-кола – это всё, что мне нужно, почти, как и звезде рок-н-ролла», - мысленно напевает Зоя, входя в свой гостиничный номер.

День второй
Зоя открывает глаза. Сквозь жалюзи пробиваются лучи утреннего солнца. Она снова прикрывает веки и медленно выкарабкивается из глубин сна. «Экспозиция, эльф, экран, эстетика, эра, экзистенциализм,…», - тащит из подсознания слова на первую попавшуюся «трудную» букву. Это упражнение для настройки памяти, когда, на грани сна и бодрствования, ты вроде бы ещё спишь, а твой мозг уже включился в работу, подсказывая иной раз такое заковыристое словечко, какого днём и не вспомнишь. Завершив умственную разминку, встаёт и удивляется: восемь часов утра! Ну и ну! Она намеревалась основательно отсыпаться, в эти три дня сон для неё – лекарство. Зоя ложится снова и, разбуженная звуками строительства, окончательно просыпается в начале одиннадцатого. Бодро стучат молотками кровельщики, шумит самосвал, освобождаясь от щебёнки, эхом разносятся голоса рабочих. «Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном…» упругих струй душа. Перед большим трельяжем туалетного столика в разных ракурсах созерцает себя в зазеркальe – без похвалы и осуждения, а так, чтобы просто увидеть и понять. Говорят, дело непростое – вот так пристально смотреть на саму себя, сопоставляя желаемое с действительным: недолго и всплакнуть, а то и вовсе уйти прочь – от себя подальше. Но она держится долго: нужно довести этот бессловесный разговор до конца, и на каждый жёсткий вопрос дать себе ответ.
Здешние зеркала лукавы и льстивы. Они утаивают морщинки, являют Зое женщину знакомую, похожую на неё, но моложе, стройней. И даже надоевшая стрижка выглядит не так удручающе. Встала. Подняла руки вверх – тест для тех, кому за «кувырнадцать»: если при поднятии рук грудь поднимается следом за ними, - вы в полном порядке. Что ж, не так всё плохо, если задуматься. Тщательно совершив «намаз», отправляется на прогулку.
Сегодня сильный ветер и у моря ни души. Не стала и Зоя нарушать его величавого одиночества, - побрела по проспектам и пересекающим их нумерованным линиям Булдури, от пятнадцатой до первой, и обратно. - А что если выбрать здесь дом – как бы мой, где я хотела бы жить, чувствовать себя хозяйкой? И попутно присмотреть кафе с симпатичным названием, чтобы перекусить. Названия попадались какие-то нездешние: Safari, Mango… Выбор пал на то, что не вводило в заблуждение: Kafeinica, – и ничего больше.
Прошагав из конца в конец проспект Межа, вышла к неожиданной среди деревьев церквушке. Хотелось зайти, напитаться благостью святого места, но из раскрытых дверей донеслись жужжание электродрели и визг пилы. Обогнув корпус санатория, обратно пошла по проспекту Булдуру. Вдоль забора синели подснежники, лужайка у тротуара радостно сияла глянцем жёлтых весенних цветов. Какая-то птица азбукой Морзе передавала длинную шифровку: три коротких пи-пи-пи, пауза, еще пи-пи-пи, и пауза. Другая пичуга восторженно ответствовала: фью, фью, фью! Из пивного бара лился радиоголос Уитни Хьюстон. «Ты меня не понял, я же пошутила», - оправдывалась со стройки напротив Кристина Орбакайте.
- Где уголки? Почему-то я ни одного не вижу? - старался перекричать Кристину плотник. На соседнем участке рабочие по-латышски обсуждали, в какой цвет красить забор. Повсюду шло строительство: возводились новые и обновлялись старые дома – один лучше другого. Дачи времен «оно» с башенками и цветными квадратиками стёкол попадались редко. Одним домам, на Зоин взгляд, недоставало блеска, другим – души, третьи были слишком велики и подавляли помпезностью. Словом, «её» дома тут не было.

День незаметно склонился к вечеру, тянуло полюбоваться морем на закате. Ни облачка, как на детском рисунке: солнечный круг, небо вокруг. Море смиренно катило свои воды, закручивая их у берега мелкими пенистыми барашками. Ветер срывал с плеч Зоин новый голубой шарф. Устав с ним спорить, она ушла в тихий сквер за отелем, и, сев на скамейку, погрузилась в чтение изящно изданной книжки, пока не добралась до самого её конца. Конец не радовал. Как, впрочем, и всё остальное – о превратностях закулисного мира высокой моды: наркотиках, психопатии, анорексии. А ведь стать моделью – мечта многих девчонок. Слава богу, что у неё сын. Успокоившись этим, вернулась в отель. Зажгла свечу, наполнившую номер ароматом жасмина и розы. Благоуханное бытие склонило на свою сторону подвластное ему сознание. Думалось о хорошем.

День третий
Третий день молчания выдался удивительно погожим. «Начистив пёрышки», Зоя сразу направилась к морю. Солнце уже стояло в зените, его лучи грели ласково и щедро. На ходу стащила куртку, храбро обнажившись до джемпера с короткими рукавами. Не верилось, что ещё вчера сожалела об оставленных дома перчатках. Лесной тропкой вышла к пляжу и застыла в изумлении: толпы народу движутся вдоль берега во встречных направлениях, все скамейки заняты. На полосе песка играют дети, лежат, подстелив одежду, загорающие – суббота! А она-то размечталась, что сядет в тиши на скамеечку и почитает французский роман – на сей раз без всякой «чернухи».
До свободной скамьи шагать не меньше километра. Есть и рядом одна, но тут играют в футбол.
- Мочи, Игорёк! Давай, Дима, бей! - несётся над пляжем. Чуть дальше тренер со свистком учит играть в футбол девочек. Живот у него такой, будто в нём спрятан запасной мяч. Мимо стремительно пронеслась женщина-фея во всём белом – длинный плащ, ботиночки, большая шляпа с пышным бантом, кружевные перчатки. Лысеющий папаша фотографирует на фоне моря кудрявого отпрыска. На двух соседних скамьях юные пары в меру дозволенного публично предаются любви. По воде блаженно бродит ворона, возомнившая себя чайкой. Чайки, почти молчаливые вчера, пронзительно кричат. Противные птицы – а ведь стяжали как-то романтическую славу.
И вот, наконец, свободная скамейка. Зоя усаживается, радуясь месту. Рядом садится симпатичная компания студентов – девушка и два паренька.
- Ученье – свет, а не ученье – чуть свет на работу, - шутит один из них. Другой, глядя в небо, напевает песенку Вини-Пуха: «Я тучка, тучка, тучка, а вовсе не медведь».
- А я недавно листала детскую книжку, - говорит девушка, - и там всюду написано Питачок – через «и». Ребята смеялись, заражая и её своим весельем.
Становилось жарко. Студенты потянулись в Майори - «кормить глаза». На их место приземлилась пара лет сорока.
- Ешь, ешь, ешь! Вкусненько, вкусненько, вкусненько! - угощая мужчину пиццей, тараторила женщина, смешно утраивая слова.
- Чувствуешь, какие красивые кусочки я тебе подкладываю? А сама объедки доедаю – и так по жизни всегда, - шутила она, очевидно, близко к истине.
- Поешь и ты, - приглашал он, но она отказывалась, суя ему очередной кусок:
- Нет, нет, нет! Смотри, жирненький какой! Давай, давай, давай!
- Ну вот, вместе отдохнули и нормально, - сказал он, доев. – Погуляем, проведём субботу, родим маленького ребёночка – мальчика или девочку. Девочки рождаются от любви. Родишь ребёночка – любая машина тебе будет, какую пожелаешь.
Она смущенно и радостно рассмеялась. А Зоя, устыдившись своего присутствия при интимном разговоре, деликатно удалилась.
Быстро пролетело время: вечереет. Навстречу тянется вереница гуляющих. Женщины увязают в песке тонкими каблуками. Весь в элегантном бежевом, слегка закатав рукава сорочки, бодро шагает плейбой лет 50-ти: аккуратная седоватая эспаньолка, взгляд привычно пеленгует объекты, достойные внимания. Хорош! В закатанных рукавах есть нечто сексуальное, чего не придают мужскому облику обычные короткие рукава. Стареющий плейбой – чем не явление для исследования, особенно наш, постсоветский, оставшийся холостяком. Зое любопытен финал: «Последние дни плейбоя» - возможно, мелодраматический, щемящий: подаст ли кто пресловутый стакан воды, да и захочется ли пить.
Морской воздух пробудил аппетит, и она заглянула в знакомое кафе. Узнав Зою, официантка шёпотом посоветовала не брать салат. Отправляясь на ночлег, Зоя неожиданно оглянулась: прямо напротив стоял «её» дом – не большой и не маленький, точь-в-точь по её меркам, с зелёной, как весенний луг, крышей, украшенный затейливой кованой решеткой. Сколько раз она, не видя, проходила мимо него! Как всё-таки много важного в жизни, мимо чего мы ходим, не замечая…
Третий день молчания близился к концу. Завершить его хотелось в телесной неге: погрузиться в ароматную ванну, отдаться во власть её расслабляющему воздействию и, блаженствуя плотью, воспрянуть духом.
- Я довольна, я спокойна, я готова вернуться к жизненным реалиям. Я не думала о плохом, мрачные мысли обошли меня стороной, и даже о работе не вспоминалось – выдающееся достижение!
Да, это были три дня молчаливого, свободного от суеты созерцания окружающего пространства с его случайными персонажами, обрывками их разговоров, запахами и звуками. Ничто не возникает из ничего и не исчезает бесследно – прорастёт и всё это в Зоином сознании, сплетясь в едином животворящем стебле. Чтобы он тянулся к солнцу, к радости, не давал впадать в уныние… Чтобы он, то есть она, благодаря ему, тому, что он, что она… - мысли путались, Зою одолевал сон, какие-то стебли прорастали, ветвились, покрывались цветами и листьями… Она уснула.

***
На большой скорости, почему-то беззвучно, трамвай неотвратимо приближается к Зое. Она, как тряпичная кукла, лежит поперёк рельсового пути в роскошном меховом манто и шляпке. На сей раз лежит не ногами, а лицом к Верманскому парку, но трамвай по-прежнему надвигается слева. Улица полна народу, все спешат по своим делам, не обращая на неё ни малейшего внимания, и это делает её отчаяние невыносимым. Закричать, позвать на помощь не получается: губы словно склеены. Покорность страшной участи шевельнулась где-то на дне сознания. Как вдруг Зоя пронзительно ощутила свои ноги в облегающих нарядных сапогах. Повинуясь робкому сигналу, они стали медленно сгибаться в коленях, подталкивая вперёд туловище. В следующее мгновение начали оживать руки, пальцы неуверенно нащупывали выступ парапета. И тут мощный поток сил хлынул в Зою. Ухватившись за парапет, она сделала резкий рывок и вытолкнула себя на тротуар. Грохоча и звеня, трамвай промчался мимо. Очнувшись окончательно, Зоя нашла себя сидящей на выступе парковой ограды, закрывшую лицо обеими ладонями. Рядом собирались любопытные прохожие. Пожилой мужчина дотронулся до её плеча:
- Вам помочь? Вам плохо?
- Мне хорошо, - ответила она слабым голосом, отнимая ладони от лица. И уже совсем бодро добавила:
- Мне очень хорошо!
Встала, отряхнулась и летящей походкой решительно направилась на противоположную сторону улицы, направо – всё дальше и дальше от рокового места.
С этим, явившимся, наконец, во сне чувством уверенности в своих силах, радостью от миновавшей её жестокой беды, Зоя и проснулась. В открытое окно врывалось солнце нового, четвёртого дня. Зазвонил мобильник: приехавший за ней муж уже ждал внизу в машине. Сейчас она выйдет, они будут ехать в сторону дома, и разговаривать, разговаривать – о них самих, о сыне, о соскучившейся без Зои кошке, да мало ли ещё о чём. Дни молчания закончились. Жизнь продолжается.