Талочка и Кима

В каждом маленьком городке и в каждом микрорайоне большого города есть свои местные сумасшедшие – чудаки, блаженные, странные или душевно больные люди, не похожие на других внешним видом и поведением. Так, ходит в Риге, на Югле, нелепый старик, заросший по самые глаза клочковатыми седыми космами, весь, с ног до головы, вроде огородного пугала, обвязанный множеством пёстрых ленточек, нарезанных из чьих-то старых платьев, и доброй дюжиной торчащих во все стороны прозрачных полиэтиленовых пакетов. Ноги его поверх дырявых башмаков, на манер медицинских бахил, обёрнуты такими же пакетами и перетянуты ленточками у щиколоток. Обычно в руках у этого странного человека большой мешок из супермаркета, наполненный каким-то загадочным скарбом. Он идёт торопливо и озабоченно, будто его ждут неотложные дела. Встречные стыдливо отводят взгляд: лучше не смотреть, раз смотреть, как на должное, не получается.
Другой чудак лет сорока часто встречается мне в автобусе у Тейки. Круглый год, в жару и в стужу, он носит на голове сложенный вчетверо джемпер, водрузив его на макушку, словно на полочку шкафа. Чудак непрерывно разговаривает сам с собой, и его тоже все стараются не замечать.
В украинском городке моего детства сумасшедших было двое: Талочка и Кима. И если в мегаполисе на таких персонажей можно не обращать внимания, то в маленьких городках они – местная достопримечательность. Когда говорится: «городской сумасшедший», то «городской» подразумевается по принадлежности, как некое достояние этого города, придающее ему своеобразия. Провинциальные чудаки вынуждены нести бремя звёздности: как и звёздам, им не дают проходу. Стоит появиться на улице, сразу раздаётся свист. Какой-нибудь голосистый пацан тут же успевает кликнуть клич: «Кима идёт!», или: «Талочка идёт!» Откуда ни возьмись, собирается улюлюкающая ватага, и в cторону несчастного летит всё, что под руку попадёт, так что надо пускаться наутёк. Взрослые, конечно, не одобряли такого отношения, однако не припомню, чтобы хоть раз вступились за обижаемого.
Жизнь и судьба местечковых блаженных окутана туманом загадочности. Как, почему, из-за чего они таковы – об этом можно было только гадать, а версии строили – кто во что горазд, давая волю фантазии, распаляя любопытство слушателей. Но решительно никого не интересовало, как живут эти бедолаги, как умудряются справляться с бытовыми проблемами, сыты ли они.
О Талочке говорили, что её сумасшествие – следствие родовой травмы. Она была, что называется, тихо помешанной. Ходила, смиренно опустив голову, шаркающей походкой, на носочках, не касаясь пятками земли. Руки держала перед собой, как зайчик лапки, - согнутыми в локтях, с безвольно повисшими кистями. Всегда - бессловесная, опрятная, с коротко подстриженными редкими волосами, скреплёнными гребешком на затылке. Возраст её определить сложно – просто большое неразумное дитя. В городке её имя стало нарицательным, и тех, кто заслуживал слова «дура», мягко называли: талочка.
С чьей-то подачи считалось, что для этой душевно больной есть магические слова: «Талочка, отдай беленький воротничок!» Стоит их произнести, как кроткий зайчик превращается в разъярённую тигрицу, и тогда – спасайся, кто может. - Враньё. При этих словах распалялись как раз те, кто их выкрикивал с недобрым азартом, напрасно ожидая бурной реакции. И тогда в ход шли снежки или комья земли – в зависимости от времени года, а бедная Талочка, плача, уносила ноги. В её сознании было темно, она не понимала происходящего и никак не могла себя защитить. Про таких людей есть украинское слово: божевольна, то есть вольна от Бога, не способна осознать Его своим непросветлённым разумом.
Кима не был свободен от Бога – он молился ему, крестился на Вознесенскую церковь, чуть не каждый день заходил туда, потому что вся его жизнь протекала у этого кладбищенского храма. Согласно людской молве, Кима в детстве был вундеркиндом. Наши родители, сверстником которым он приходился, помнят по слухам печальную историю, как приключилось у Кимы горе от ума. Чуть ли не в дошкольном возрасте он читал философские труды из библиотеки деда, сочинял вполне серьёзные стихи, играл на фортепиано, поражая всех талантом, умом и необычайно ранними познаниями. Кто знает, что там произошло в его удивительном мозге, но он слишком скоро дал сбой. Кима, а на самом деле его имя Тимофей, смог закончить только начальную школу и затем погрузился во мглу безумия, сохраняя миролюбие и кротость, никому не причиняя вреда. Грянувшая война, смерть близких, череда похорон тех, кто был ему дорог, сузили сознание безумца, замкнув его на теме погребения.
Каждый день в городке кого-то хоронили, везли на кладбище с духовым оркестром, под нестройные звуки похоронного марша. Эта надрывная мелодия действовала на Киму, как походная труба на полкового скакуна. Он вскидывал на плечо лопату и во весь опор мчался к месту события, - в дождь, в метель, в зной. В хорошую погоду, от весны до осени, проводил на кладбище у церкви целые дни, ожидая работы могильщика, - лопата всегда наготове. Люди, не считая глупых мальчишек, не обижали его, за работу платили, кормили на поминках, не скупясь, и давали еды с собой.
Лет тридцать, если не больше, нёс Кима свою добровольную службу, пока не состарился. Но и стариком какое-то время ещё ковылял проторённой дорожкой, сгибаясь от тяжести неизменной лопаты на плече. Мальчишки дразнили его издалека, опасаясь лопаты. Кима только самых докучливых пугал обманным угрожающим жестом: мол, сейчас вы у меня получите. Но никогда и никого не тронул.
Как-то незаметно исчезли сначала Талочка, потом Кима. Кажется, он помогал копать для неё могилу, а могила самого Кимы, возможно, была первой в городе, вырытой без его участия. С течением времени о них забыли, местных дур перестали называть талочками, а непослушных детей никто больше не пугает тем, что придёт Кима с лопатой. Кима больше не придёт.