Первая любовь не ржавеет

В новенькую девочку Киру влюбились сразу три мальчика из их четвёртого класса. Эти трое жеребьёвкой или на кулаках выясняли очерёдность – кому сегодня нести из школы домой Кирин портфель и идти с ней рядом. Двум другим оставалось следовать сзади, слушать разговор, но в нём не участвовать. Дело было зимой, снегу в тот год навалило изрядно, а в их маленьком городке, где сплошной частный сектор, расчищать широкую дорогу было некому – довольствовались узкой. Ходить по таким дорожкам компанией из четырёх человек было крайне неудобно, и постепенно отпал один, потом другой влюблённый. А он, Паша, остался, продолжая носить её портфель, плюс физкультурную форму по определённым дням недели. Если вдруг она заболевала и не приходила в школу, он томился и страдал, не находя себе места. Подходил к её дому, бродил мимо окон, перебрасывал через забор милые безделушки, взятые без спросу у старшей сестры, например, миниатюрную туфельку, искусно сделанную из мелких морских ракушек, и украшенную надписью: «Привет из Крыма!», где он сам ещё никогда не был. Он заболел этой девочкой, сам не понимая – почему, грезил ею, как Пьеро Мальвиной. Кира снилась ему по ночам. Он вскакивал утром и норовил бежать в школу без завтрака – не терпелось увидеть её, услышать её голос. Вечером, ложась спать, он думал в точности так, как сказал поэт, которого они ещё не проходили: «…чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днём увижусь я». Паше такая уверенность была необходима ещё с вечера.

Кира принимала его влюблённость совершенно безучастно, а иногда и с лёгкой досадой. Ей докучали шутки на эту тему, сыпавшиеся со всех сторон. Они делали её соучастницей амурной истории, чего совсем не хотелось. Паша – хороший мальчик, но он не впечатлял её в качестве кавалера. Маленький ещё, у него даже обувь на размер меньше: у неё тридцать пятый, а у него – тридцать четвёртый. Точно, - она спрашивала. И потом, он какой-то писклявенький, щупленький, белобрысенький – ей так и говорили соседки: «Вон твой белобрысый опять пришёл, дежурит уже». А Кире нравились голубоглазые брюнеты с густыми волосами, примерно как Ален Делон. На Алена Делона Паша катастрофически и безнадёжно не тянул.
Между тем шли годы, а его безответные чувства не ослабевали. Кира и Паша уже учились в девятом, и она давно не позволяла ему носить свой портфель. Зная, что мальчик страдает, классная руководительница посадила их за одну парту. Чтобы видеться дольше, Паша записался во все кружки, куда была записана Кира, - от исторического до танцевального. Ей от этого было ни холодно, ни жарко, тем более, что её саму как раз постигла острая влюблённость – в мальчика из выпускного класса, и она страдала от того, что совсем скоро он уедет учиться в институт, а ей ещё год сидеть за партой. Не щадя чувств Паши, Кира как другу сказала ему об этом. Но он и так уже своим преданным сердцем почувствовал неладное, а потом и увидел их вместе в парке, держащихся за руки. И если равнодушие любимой девочки Паша терпеливо сносил не один год, теша себя надеждой, то её измену он пережить был не в состоянии. Впрочем, он понимал, что никакая это и не измена вовсе, а горькая потеря, но разве можно потерять то, что никогда не было твоим...

Пашу накрыло горе. Оно выглядело, как колючий верблюжий плед, - им он укрылся с головой и лежал, отказываясь ходить в школу, есть, пить, участвовать в жизни. Трезво оценив ситуацию, родители собрали чемодан и отвезли сына к тёте, в Севастополь. Ему предстояло радикально сменить обстановку, и даже пейзаж. Вместо смешанных лесов центрального черноземья перед ним, сияя ослепительной голубизной, раскинулось море. Тёплый южный воздух был напоён ароматом цветущей мимозы, и его хотелось пить, как целебный нектар. Время лечит, место ему помогает. Что было у Паши в глубинах души, знает только он. Но повода для переживаний он своим близким больше не давал – сила воли у парня имелась. Имя Киры здесь никогда не произносилось – отрезано раз и навсегда.
После окончания школы Кира и Паша поступили в институты, поселились в других городах, и их пути совсем разошлись. Но после первого курса оба приехали в свой городок к родителям. Однажды, когда Кира шла по центральной улице, её окликнул приятный мужской баритон. Девушка оглянулась, и её взгляд упёрся в чью-то широкую грудь. Подняв глаза, ахнула:
- Пашка?! Не может быть! Как вырос, возмужал! Да тебя и узнать невозможно!
- Тем не менее, это я, - всё тем же красивым баритоном сказал Паша.
Они поговорили, как два добрых товарища, обрадованных встречей. Привычной дорогой он проводил её до дома, где и простились, - завтра у него поезд. Кира была потрясена. Она вспоминала того мальчонку с тридцать четвёртым размером обуви. Кто бы мог подумать, что из него получится такой статный красавец! Девочки созревают раньше. У неё и сейчас тот же рост, что и тогда, и тот же тридцать пятый размер. Что-то в её чувствах шевельнулось, стало не то стыдно, не то жаль – себя, или его, или той своей юношеской слепоты и чёрствости, которых теперь не исправить. Да, в общем-то, и не надо - жизнь идёт своим чередом, насильно никто никому мил не бывает, и чувств от умствования не прибавляется.

Следующая их встреча случилась лет через пять. Институты уже остались позади. Она была замужем и сильно беременна, рожать приехала к маме, а муж ожидался позднее, - ближе к родам. С мамой часто прогуливались в парке, в том самом, где когда-то Паша встретил Киру за руку с другим мальчиком. Теперь Кира встретила Пашу за руку с другой. Он вёл маленькую девочку, скачущую на одной ножке. За другую руку девочку держала её мама – Пашина жена. Внешне она была поразительно похожа на Киру, как будто её сестра – тот же рост, тот же типаж, скуластое лицо, открытый высокий лоб, причёска точь-в-точь, как Кирина любимая – а ля Катрин Денёв из кинофильма «Шербургские зонтики». Поравнявшись с ними, Пашина жена сделала изумлённые глаза, обнаружив своё сходство со случайной прохожей, а Паша сдержанно раскланялся с Кирой и её мамой.
- Хорошо, что ты беременна, - сказала мама после затянувшегося молчания.
- Жаль, что мой Толя ещё не приехал, и его не было с нами, - добавила Кира, потому что ей не хотелось омрачать жизнь Пашиной жене, дав ей повод для ревнивых подозрений. Она никогда не любила Пашу, но всё-таки ей было приятно, что он до сих пор хранит верность ей, своей первой любви. Это чисто эгоистическое чувство тут же было наказано мелькнувшей неприятной мыслью: а вдруг и её Толя – вот так же?.. Что, если и у него когда-то была, и до сих пор хранится в тайнике души бывшая любовь, по которой он меряет её, Киру, как по лекалу? Тут ребёнок у неё в животе довольно сильно толкнул ножкой, и Кира приняла это, как знак того, что мысли её сбились с правильного пути, и что Толя любит только её одну.
- Вот и славно, трам-пам-пам! – пропела она, и рассмеялась, не ответив на мамин удивлённый вопрос.