Музейная редкость

Линде было семнадцать, когда она, окончив школу, приехала жить к старшей сестре в небольшой посёлок на берегу вечно холодного моря, рядом с которым стояла воинская часть ПВО. Там служил офицером муж сестры. Сестра, будучи старше Линды на десять лет, с детства опекала её, как мама, хотя у самой уже было двое детей. Их мама слыла женщиной непутёвой, но на самом деле просто была не очень удачливой. В том селении в горах Казахстана, где они жили, её называли беспутной, хотя и без осуждения, а скорее с жалостью. Выйти замуж ей не повезло, да и за кого там выходить, - если кто и был, так всех давно расхватали. Ехать на поиски счастья в чужие края не решилась, была сиротой, нигде ни родных, ни знакомых, ни денег на дорогу. Радовалась, что приняли служащей на почте, да так бы она и просидела у почтового окошка до старости, а дома – некому слова сказать. Но случилась, всё-таки, удача: выпала ей своя, хоть и небольшая, порция любви, с поцелуями и жаркими объятиями до потери самообладания, от которых, слава Богу, рождаются дети. Страшно подумать, что могла бы и не узнать до конца жизни, какое это счастье – любить, родить, кормить грудью и растить ребёнка.
Дело в том, что на бурной речке в здешних горах начали строить гидроэлектростанцию, и сюда приехали бригады строителей из разных братских республик, тянули линию электропередач. Работали вахтенным методом, сменяя друг друга, жили по-походному, без семей. Мужчины всё больше молодые, крепкие, горячие. Тоскуют без женщины, денежные переводы и письма на почту носят, а на почте – она, тоже тоскует без мужчины, потому что молодая и жаждущая любви. Так уж устроила природа, чтобы мужчины и женщины тянулись друг к другу, соединялись, плодились и размножались. А больше ей ничего от них не надо. Хотелось бы, конечно, в законном браке, а не во грехе, но на нет и суда нет. Разрушать чьи-то семьи не стремилась, а холостые парни ей не попадались, - видно, некому им было письма слать.

Первую дочку она родила от осетина Алана. Имя ей придумала сама – Снежана, а фамилию взяла у него – Амбалова. Он был не против. Ему даже нравилось, приезжая на вахту, жить в её чистенькой квартирке, по-семейному, на всём готовом, тогда и денег давал на ребёнка. В Осетии у него была законная жена и дети, и никто ни о чём не знал. Адреса он ей не оставил, так что однажды уехал – и был таков. Люди советовали высудить у него алименты, но она хотела не скандалов, а любви. Что, если Алан когда-нибудь вернётся, как она посмотрит ему в глаза?
Через десять лет история повторилась, только на сей раз это был латыш, и доченьку свою он увидеть не пожелал – сбежал, когда она была ещё беременной, перевёлся на другой участок. Об этом ей сказал его товарищ, а сам он никаких вестей о себе больше не подавал и кровиночкой своей даже не поинтересовался. В поссовете не возражали, чтобы записать девочку на его фамилию – Озолс, а имя – Линда, как звали его сестру. Необычно получилось для здешних мест, за это потом в школе Линду Озолс прозвали «Музейная редкость», и она очень гордилась таким прозвищем.
Девочки выросли здоровые, уважающие мать, помощницы по дому. Снежана окончила школу с Почётной грамотой и уехала учиться в техникум на бухгалтера. Там и встретила своего курсантика, а вышла замуж уже за лейтенанта. Образовалась дружная семья, - матери помощь и утешение. И вот теперь Линде вручили аттестат зрелости, а что делать дальше – вопрос. Учиться – желания не проявляет. Звали работать на почту, вместе с матерью, - как раз одна ушла на пенсию, - но тут уж мать воспротивилась, хотела для дочки лучшей судьбы, по опыту знала, что у них в селении счастья не дождёшься. Спасибо Снежане, - всё устроила: Линда поехала к ней, на Север.
Работу ей нашли в посёлке не пыльную, секретаршей у начальника ЖКХ, дали комнатку в общежитии. Очень удачно: вроде и самостоятельная, но, в то же время, под присмотром старшей сестры. Всё-таки жить вместе им было бы трудно. Характер у Линды получился строптивый, упрямства – на четверых бы хватило. На своём стояла всегда и везде, не сдавалась никаким доводам здравого смысла, слово скажет – как печать поставит: обжалованию не подлежит, убеждение бесполезно. Даже в том, что здесь, в суровом климате, не годятся платьица с короткими рукавчиками, переубедить её никто не смог. Линда с детства признавала для платьев один единственный фасон: рукавчик – фонарик, квадратный вырез, поясок на талии, юбочка шестиклинка. У них в селе всё шила местная портниха, а тут, подзаработав, заказала себе обновки в быткомбинате - три шерстяных платья-близнеца, отличающиеся только цветом: синее, зелёное, вишнёвое. Руки из-под коротких рукавов синие от холода и все в мурашках, но девушке хватало упрямства терпеть. Чем настойчивее все убеждали Линду надеть сверху кофточку, тем твёрже было её упорство в сопротивлении. Не сдавалась она и на просьбы начальника писать хоть немного мельче. В журналах регистрации входящих и исходящих документов Линда делала записи таким крупным корявым почерком, что буквы занимали всё пространство между строчками, а строчки лежали друг на друге без всякого просвета. Если надо было составить документ, то текст в нём начинался от самой крайней точки в левом верхнем углу и громоздился на листе под обрез. Линда категорически отказывалась понимать целесообразность полей и красной строки, не признавала никакой эстетики организации пространства ни на бумаге, ни на рабочем столе, ни вообще нигде. Начальник бился с ней, как рыба об лёд, но понимания и подчинения так и не достиг, - терпел по доброте душевной.
Линда была непреклонна и надменна, как королева в изгнании. Странно, что выработать такую черту характера ей помогали её имя и фамилия. Прозвище «Музейная редкость» она приняла в буквальном смысле слова, носила его в себе, ощущая, как голубую кровь. Больше кичиться ей было решительно нечем: она не обладала миловидностью, как Снежана, не блистала умом и сообразительностью, ибо не имела в этом никакой потребности и интереса. Интересов она не имела вообще. Дома, в селении, её время было занято уроками и помощью матери: постирать, приготовить еду, помыть пол. Сейчас же она питалась в столовой, пол мыла редко, а уроки учить необходимость отпала. Почти всё свободное время она спала, ведь в эту северную глухомань тогда ещё не провели телевидение. И дружить тут совершенно не с кем – все семейные, в годах. Снежана навещала её часто, но всегда наспех, потому что дома её ждали муж, дети и множество забот. К тому же она заочно училась в институте, и надо было корпеть над учебниками. После нескольких месяцев от приезда Линды, когда они ещё жили вместе, ожидая комнаты в общежитии, сестру к себе больше не звала – не могла выносить, как та, с упорством бешеного марала бодается с её мужем, задирает его, втягивая в споры о том, в чём сама ничего не смыслит. Каждый приход Линды в их дом оборачивался для Снежаны размолвкой с мужем, а без неё они жили - душа в душу.
От однообразия жизни тоска цепляла Линду своими щупальцами. Но тут пришли перемены, от которых тоска накрыла её с головой. Во-первых, уехала Снежана. Её мужа перевели в другой гарнизон, куда Линду взять с собой они не могли, да и не хотели, - хлебнули уже с ней лиха. Она это понимала, но вины за собой никогда не чувствовала. Подумаешь, какой нежный, и слова ему не скажи! Уж она проживёт как-нибудь без них, не маленькая. Хотя по сестре, конечно, скучала, и по маме тоже - она их любила. Всё-таки, какой бы ни был строптивый характер, - плохо человеку, когда он один, а особенно молодой девушке.

Вскоре после отъезда сестры сотрудница Анна Степановна отмечала юбилей, и Линда тоже получила приглашение.
- Линда Озолс, - представила новую гостью юбилярша, - и Линда горделиво приосанилась.
- Дуб, - сказал парень, образовавшийся в дверях. – А почему не Дубина? – добавил он и расхохотался.
Девушка ничего не поняла. Он что, пьяный, или дурак? Про дуб – это он к чему? Но парень был трезв и объяснил ей, а заодно и всем остальным, что «озолс» по-латышски – «дуб». И это мужская фамилия. В Латвии, откуда он, кстати, родом, хотя и русский, жена Озолса носила бы фамилию Озола, типа – Дуба, или ДубИна, что ли.
- Ну и дала ты дуба, Линда! – снова рассмеялся он. Что, так и называешься всю жизнь, как пацан? Это как если бы наша Анна Степановна была – Сидоров, вместо Сидорова.
Линда была убита, застрелена, нет – раздавлена танком. Что делать?! Как жить дальше?! Она разрыдалась.
- Ну что ты, Линдочка, не горюй, - успокаивала Анна Степановна. – Выйдешь замуж – сменишь фамилию. Какие твои годы – двадцать всего.
В этот вечер Линда напилась. Домой её кто-то доставил – не помнит, кто и как. Ей было так плохо морально и физически, что хотелось умереть. Кто-то сказал, что мы движемся к смерти с самого рождения, - может быть, но Линда двинулась к ней с этого ужасного дня. Она лишилась своей единственной ценности, опоры для самоутверждения и гордыни. Вот вам и «Музейная редкость» - дуб… Такое убожество! Вспомнила: работал у них в селении один с Украины, Дубина его фамилия. Весёлый, хороший дядька, но теперь Линда его ненавидела, ни за что, ни про что. А ещё больше – своего сбежавшего отца, не удосужившегося объяснить матери, как бы звучала её фамилия, если бы он на ней женился. Рикошетом она злилась и на мать. А от мысли, что когда-нибудь примитивное значение её фамилии станет известно одноклассникам, прозвавшим её «Музейной редкостью», она едва не теряла сознание. И ведь как хорошо было тогда, она привыкла ощущать себя особенной, необыкновенной. И этому помогали её латышские белые волосы, каких в казахском селении не было больше ни у кого. Всё рухнуло. «Мечты ушли – осталась гадость», - как в стишке из детства. Ей хотелось забыть, как кошмарный сон, того парня, издевательски хохочущего в дверях, опозорившего её, выбившего почву из-под ног.
Линда быстро оделась и направилась в магазин. Там она купила бутылку водки и коробку конфет. Продавщица явно хотела полюбопытствовать, кому подарок, но сдержалась, - Линда не из тех, с кем можно поболтать, - отбреет, не обрадуешься.
Водку она выпила за вечер всю до дна, и на работу не явилась. Очнулась в состоянии, близком к панике, что совершила прогул, но необходимость опохмелиться, о которой она была наслышана, взяла верх над угрызениями совести. Это было начало её стремительного падения. Она не катилась, а летела в пропасть со скоростью камня, брошенного вниз. Подробности человеческого падения не стоят того, чтобы их смаковать, а результаты известны всем.
Остановиться Линда не могла, потому что не хотела. С работы её уволили, справляться с обязанностями она была уже не в состоянии. Сердобольный бывший начальник устроил несчастную девушку вахтёром на водозаборный пункт, на окраине посёлка, где она и поселилась одна в будке-сторожке. Досталось ей и немного любви: приютила у себя отбившегося от бригады старателя, такого же запойного, как она. С ним вместе они и сгорели. Можно сказать, что от непогашенной сигареты, но на самом деле - от водки.  Посёлок - в стороне, никто и не увидел пожара в её будке. Всего-то и осталось от жизни, что куча пепла, обнаруженная кем-то через несколько дней.