Картина

До юбилея художника Байкалова оставалось не так много времени. Он не хотел никаких официальных торжеств, но избежать их было невозможно, так что приходилось готовиться. Издержка славы, к которой обречены стремиться все, чья судьба связана с искусствами – в любом жанре и направлении. Вся жизнь творческого человека – нескончаемая погоня за славой. Скромность художнику не помощница, а вот тщеславие – непреложная профессиональная черта, как у моряка – умение плавать. От природы Байкалов не был тщеславен, его влекло собственно творчество, но если ты художник, и однажды тебя заметили, ты уже принадлежишь себе не в полном объёме своей творческой натуры, в которую проник вирус и незаметно подтачивает изнутри, как древесный жучок точит дуб. Сейчас, на пороге своего пятидесятилетия, Байкалов ясно видит, в чём и когда давал слабину, и рад, что у него хватило решимости, поколебавшись в молодые годы в опасной близости от генеральной линии, сохранить свою собственную, проложенную по велению души и творческому призванию. Он работал в реалистическом жанре, был, как писали критики, певцом земли Сибирской, где родился и вырос, откуда уехал учиться в прославленную Академию художеств, в город, который тогда назывался Ленинград, а сейчас – Санкт Петербург. Так он тут и живёт.

Положа руку на сердце, он и сегодня не принимает упрёков в том, что исповедовал социалистический реализм, писал портреты людей труда, передовиков производства, знатных металлургов, строителей, геологов, лесорубов. Все, как один, - достойные люди. Если он перед кем и виноват, так только перед самим собой. В том, что всегда хотел писать не столько патетическую, сколько лирическую Сибириаду. И вот сейчас он сделал то, о чём давно мечтал, но всегда не хватало времени: десять полотен из цикла «Сибирь. Закаты и восходы», которые и будут представлены на его юбилейной выставке. Величественная, и вместе с тем трепетная природа и люди, - простые, ничем не примечательные, кроме того, что составляют душу и сердце этого края. Завершающая цикл картина была ещё в работе и стояла на мольберте в мастерской Байкалова. На ней он изобразил незабываемый счастливый момент собственной жизни, той её поры, когда никто ещё и предположить не мог, что вихрастый подросток Федька Иванов станет заслуженным художником России Фёдором Байкаловым. Ивановых много – Байкалов один. Он сам создал это имя и прославил его. И теперь, подводя итоги за полвека, делает «остановку в пути», чтобы оглянуться назад, вспомнить то, что согревает и придаёт сил, что стоит в себе бережно хранить и нести дальше по жизни, как память о том дне на исходе лета, когда вернулся из армии его старший брат Егор. Федька боготворил брата, души в нём не чаял, с ещё более горячим нетерпением, чем сам Егор, считал дни, оставшиеся до дембеля. Брат был старше Фёдора на шесть лет. Их мать умерла, когда младшему только исполнилось пять лет, и одиннадцатилетний Егор стал для него и мамкой, и нянькой, и отцом, и братом. Отец, будучи лесничим, отвечал за такой большой участок тайги, что работа требовала его всего, целиком. Егору приходилось и печь топить, и еду стряпать, и стирать, и убирать, и много ещё всего делать самому. Федька тянулся за братом и старался, как мог, помогать ему во всём. В школу ходили вместе, ловко сокращая путь к ней с самого края посёлка.

Когда Егору было шестнадцать, к нему пришла любовь, и, слава богу, что взаимная. Он и Галина учились в одном классе, и это давало им хороший повод вместе заниматься и хлопотать по хозяйству. Галина – девушка работящая, ладная, сноровистая, так что с её помощью все дела делались быстро и хорошо, оставалось время и для прогулок. Когда брат провожал Галину домой, Федька, прячась за деревьями, на некотором отдалении пробирался за ними следом. Он тоже, ещё по-детски, полюбил Галину, может быть, потому, что очень сильно любил своего брата, а вместе с ним - всё то, что любил Егор. Однажды, это было весной, когда под ногами в тайге расстилался ковёр голубых первоцветов, в мягких лучах заходящего солнца он увидел, как Егор и Галя целовались. Фёдору стало не по себе, такое смутное незнакомое чувство охватило его, что он, постояв немного, прислонившись спиной к дереву, и едва не проглотив комок горьковатой кедровой серы, которую только что по привычке жевал, повернул обратно к дому. На крылечке сидел батя, курил самокрутку. Федьке хотелось поскорее прошмыгнуть мимо него в дом, он боялся, что отец о чём-нибудь спросит его, и он выдаст своё волнение. Но отец ни о чём не спросил. Он сидел молча, напряжённо глядя прямо перед собой, и как будто не заметил сына.
А осенью Егора призвали в армию. Галина обещала его ждать, а после окончания службы договорились сыграть свадьбу. Планы строили простые, бесхитростные. В чужие края не стремились, семейную жизнь хотели строить здесь, дома. Егор в армии выучится на водителя грузовика, сможет и трактористом устроиться в леспромхозе. А Галя окончит бухгалтерские курсы и станет работать в леспромхозовской конторе.
Два года, пока брат служил, Галина, на правах будущей снохи, взяла их холостяцкое хозяйство под свою опеку. В доме всё сверкало чистотой, стол застелен домотканой льняной скатертью с кружевной каймой – работа Галины, аппетитно пахло свежим хлебом. Хорошо, когда в доме хозяйка. И батя повеселел, даже раньше стал с работы возвращаться, а чтобы не отрывать Фёдора от уроков, - он ведь в классе первый ученик, - сам провожал Галину до дому. Тайга, как-никак, рядом, а ну – зверь какой.
И вот оно, долгожданное счастье - Егор возвращается. Спорить не стали: на станции встречать его будет Галина, а потом все вместе отметят радостное событие, и гостей позовут – Галинину родню.

Поезд прибыл на станцию утром. Егор и Галина, обнявшись, шли по дороге, пронизанной золотыми снопами лучей летнего солнца, ещё не достигшего зенита. Не сумев усидеть дома, Фёдор поджидал их на опушке, а дальше, как бывало прежде, шёл следом. Эта сияющая картина всю жизнь у него перед глазами, и вот, наконец, он перенёс её на холст. Брата и его невесту он видит со спины, их лица – вполоборота, потому что они не отрывают глаз друг от друга и то и дело целуются. За спиной у демобилизованного солдата – вещмешок, а у девушки – толстая пшеничная коса, золотящаяся на солнце. Она перебрасывает косу на грудь, а та, тяжёлая и непослушная, ускользает обратно. Фёдору радостно и от этого смешно. И тут он замечает, что не он один крадётся за влюблённой парой, - вон он, батя, чуть в сторонке, не видит его. Стосковался по сыну, старик, не выдержал, не усидел дома. В этот момент Егор и Галина остановились. Егор сбросил наземь вещмешок, обхватил невесту сильными руками и стал целовать по-настоящему, как целуются на свадьбе под крики «Горько!» Отворачиваясь от смущения, Фёдор заметил, как отец сунул в рот папиросу, но не закурил, чтобы не выдать себя дымом, и не отвернулся, а стоял и смотрел, как целуются молодые. И от этого Феде тоже было немного смешно: радуется батя – сноха будет в доме, заживём!
Но вскоре после свадьбы отец уехал к своему армейскому другу, в Анадырь. Тот работал в рыболовецкой артели и очень был доволен, звал к себе. Почему не поехать, не заработать деньжат? Ну и что, что всю жизнь лесничим – вот и захотелось чего-то нового. За младшего он теперь спокоен: учиться в школе тому оставалось всего-ничего, да он уже в образовании отца превзошёл. Без дела не болтается, от книг не оторвёшь, а рисует – от фотографии не отличишь. Дал же Бог талант! Галя хозяйка хорошая, досмотрит, обиходит. Так и уехал, сказал: «В доме должен быть один хозяин, и это, Егорша, теперь будешь ты». Потом вернулся, конечно, с внуками потешиться, но очень не скоро. Красной рыбой да икрой всех потчевал... Недалеко от дома его похоронили, рядом с дедом и бабушкой, родителями его.

Байкалов смотрел на свою картину, и она оживала перед ним окном в тот незабываемый день. Как будто это было вчера, а вот, поди ж ты, - целая жизнь миновала. Егор и Галина по-прежнему там, и уже оба на пенсии. Семья у них получилась крепкая, живут, как говорится, душа в душу. У него так не вышло – три брака, два развода.
Байкалов отложил кисть, откинулся на высоком стуле, и мысленно пошёл вдоль просёлочной дороги, короткими перебежками от дерева к дереву. Добежал внутренним взглядом до силуэта отца, зажавшего в зубах незажжённую папиросу, и тихонько рассмеялся, как и тогда. И вдруг его как громом поразило: а ведь батя любил Галину! Не так, как он, зелёный пацан, а по-настоящему, безответно и безнадёжно. Он, мальчишка, привык про себя называть отца стариком, а ему ж тогда было всего сорок три года, и он – вдовец, оголодавший и истосковавшийся без любви. Так вот почему батя уехал так далеко и надолго! А он, бестолочь, иногда обижался, скучая по отцу, что тот их бросил.
Вся их жизнь, и отца, и брата, и его самого, представлялась теперь Фёдору Байкалову совершенно иначе. Если бы не картина, наверное, он так бы никогда и не понял, что случилось с ними, когда в их семью пришла большая и чистая любовь – одна на всех, и каждому – по его жребию.