Казначей и Нина

В своём представлении о счастье люди часто пребывают в плену стереотипов. Между тем, счастье – это отдельные мгновения жизни, яркие, или тёплые, которые, даже если о них вспомнишь, - согревают душу. Счастье – как болезнь, простуда, только со знаком «плюс». Оно не может длиться вечно, оно приходит и уходит, - и пусть редко, но тем милее и дороже короткие с ним встречи.
Есть люди, которые умеют принимать за норму такое положение вещей, и это очень облегчает им жизнь. В конце концов, богат не тот, у кого много, а тот, кому достаточно.
Как раз таким был Казначеев – притча во языцех в заполярном аэропорту, где он работал начальником  метеослужбы. Что касается любви, то и тут Казначеев был далёк от стандартов: большинство мужчин, из тех, кого он знал, любили жён для себя, ревниво и эгоистически, он же свою Нину любил исключительно для неё. Главное, чтобы ей было хорошо, а он – уж как-нибудь, не важно. Конечно, если бы можно устроить так, чтобы одинаково хорошо было обоим, разве стал бы он возражать. Но одинаково хорошо не бывает, и быть не может, как не бывает двух одинаковых людей. Близнецы - и те разные, а мужчина и женщина – вообще два разных биологических вида. Те, кто скалит зубы на его счёт, просто зелёные недоросли – ничему в жизни цены не знают, ничем не дорожат. Узнают ещё – какие их годы.
Вокруг и впрямь была одна молодёжь. В свои сорок он казался им дедом, да и выглядел солидно. Нет, никакого брюшка или проплешины в причёске у него и в помине не было, - подтянут, аккуратно пострижен, всегда в отутюженных брюках, шагает степенно, без суеты. Весь такой основательный, правильный, как и положено руководителю. Оттого-то даже в общежитии, где он по-холостяцки жил, всех зовут по имени, а его – по отчеству: Семёныч, или по фамилии: Казначеев. А за глаза просто – Казначей. Значением этого слова и определялась, по общему мнению, его роль в семье. Примитивные люди, - что они понимают, привыкли стричь всех под одну гребёнку.

Когда Казначеев встретил свою Нину, он тоже был молод и зелен – учился на третьем курсе Ленинградского гидрометеорологического института. Нина училась территориально рядом – в Техноложке, и мечтала стать модельером. Их любовь была взаимной. На своей свадьбе они выглядели красивой парой – оба стройные, рослые, белозубые. Кто бы смотрел им в зубы, если бы оба не сияли улыбками счастья. Но счастье им выпало специфическое, вроде – индивидуальный спецпроект.
После института Казначеева распределили в маленький посёлок, на Крайний Север, что и следовало ожидать при его профессии. Опьянённые любовью, они не подумали заранее на эту тему. Казалось, всё как-то образуется само собой, как в сказке, где свадьба всегда означает счастливое решение судьбы. К месту работы приехали вдвоём, а оказалось, что там ждали его одного, выделили одну койку в мужском общежитии. Хорошо ещё, что это было летом, в сезон отпусков, так что методом переселения удалось временно предоставить им отдельную комнату. Но только на два месяца, пока ребята не вернутся с юга. А что дальше? Ничего. В перспективе на ближайшую пятилетку получение хоть какого-нибудь жилья не просматривалось. Работать здесь Нине тоже было негде, разве что от случая к случаю выполнять швейные заказы на дому. Но ведь это то, с чего она ещё в школе начинала свой путь в мир моды. А сейчас она – модельер-конструктор, её место – на швейной фабрике, а мечта – о Доме моделей.
«Что такое не везёт и как с ним бороться» - это была шутка её папы, но теперь она стала для них главной темой дня. Закон тех лет запрещал молодому специалисту Казначееву покинуть место работы раньше, чем через три года. Всякое нарушение закона, в том числе и этого, наказуемо в уголовном порядке. Пресловутый жилищный вопрос и в самом деле испортил жизнь не одной советской семье. Три года Нина готова была потерпеть, будь у них комната. Надо сказать, что комнаты у них не было и в Питере – оба жили с родителями в малогабаритных тесных квартирах.
Опуская лишённые занимательности жилищно-бытовые перипетии, скажем о том, что через два месяца Нина уехала, а Казначеев остался. На его молодые плечи легло бремя заботы о том, чтобы как можно скорее накопить денег на кооператив и воссоединиться с женой.
Три года они не видели друг друга – он не мог приехать раньше, истратив тысячу рублей на дорогу, - ждал льготного бесплатного билета. Когда приехал, стало ясно, что придётся возвращаться обратно одному, потому что заработанной им суммы ни на что не хватало. На Севере у него уже была своя комната в общежитии, но Нина, как и предполагалось, увлечённо работала на швейной фабрике, её хвалили, называли перспективной, платья, сшитые по её моделям, продавали в «Пассаже» и «Гостином дворе». Однако сумма её зарплаты выражалась ничтожно малой величиной – еле хватало на жизнь, благо – его денежные переводы.
Казначеев вернулся в свою метеослужбу грустный, но подкреплённый витаминами любви и надеждой на прирост зарплаты, соответственно его стажу. Через девять месяцев пришло счастливое известие, что Нина родила дочку – Нину-маленькую. Имя выбирал он, сообщил ей это телеграммой. Прижать к себе тёплое и родное детское тельце смог только через два года и три месяца, - столько оставалось до следующего отпуска. До этого получал дочкины фотографии: голышик лежит на животике, таращит глазёнки от удивления, что тонкая шейка уже сама держит голову; куколка с бантом больше головы, в белых гольфах с помпончиками – Ниночке годик; снова куколка, двух лет от роду, в платье, как у принцессы, сшитом мамой-модельером. Казначеев тоже посылал свои фото, и их показывали ребёнку, приучая на вопрос: «Кто это?» отвечать: «Папа!» Но при первой встрече девочка назвала его дядей и на руки не пошла. Досаду пришлось проглотить, - какой спрос с ребёнка? Да она и признала его уже к вечеру, всё-таки родная кровь. Главное, что все ему были искренне рады, и Нина-старшая за всё время отпуска не дала повода для сомнений и тёмных мыслей. Чувствовалось, что она скучала без него, так же, как и он без неё. Вопросов с подвохом он не задавал, никаких отчётов не требовал, - наслаждался чистой радостью кратковременной семейной жизни. Сейчас бы сказали: гостевой брак, но тогда такого понятия не было, и очень хорошо. Настрадавшись один, он радовался каждой минуте, проведённой вместе, и делал всё, чтобы и им было радостно. Сам же он был по-настоящему счастлив.
В этот раз он настоял, чтобы они вместе съездили на Чёрное море, в Сочи, заранее позаботился о путёвках. Конечно, это расходы, но жизнь не остановишь на тот период, пока тянется очередь на кооператив.

Когда эта очередь подошла, Ниночка уже заканчивала восьмой класс, а перед Казначеевым вырос частокол новых проблем: квартиру полагалось обставлять. Кроме мебели, туда требовались холодильник, телевизор, стиральная машина и ещё масса всего, без чего не создашь полноценный домашний уют. Ради этого он по-прежнему работал на Севере, руководил небольшим коллективом, без каких-либо перспектив профессионального роста, вполне сносно обосновался в отдельной комнате общежития, и уже привык быть всегда один. Ни одна из холостячек не сумела втянуть Семёныча в любовную авантюру – он был верен Нине, как Пенелопа Одиссею. Увидев его, по делу заглянувшего в женское общежитие, сослуживцы шутили: «Пришёл Семёныч к девкам – забыл, зачем пришёл!» Он улыбался одними глазами: пусть зубоскалят, ему не жалко. Как там говорится: «Собаки лают, а караван идёт».
Испытание одиночеством выпало Казначееву сроком на двадцать лет – и двадцать долгих полярных ночей, по полгода каждая. Люди всякое о нём говорили, ругали его жену, обвиняя во всех смертных грехах, жалели Семёныча и негодовали на него. Но не могли не отдать дань уважения, ведь он, да ещё в таком усугублённом виде, являл собой образец верной и преданной любви, бескорыстия и самопожертвования ради той, кого любит.
На долгие годы забыть себя ради другого и ничего не просить взамен – часто ли мы встречаем таких людей? Вопрос риторический.
Но, в конце концов, наступил день, уже казавшийся невероятным, когда семья Казначеевых соединилась. Как потом сложилась их совместная жизнь – мы не знаем, можем только надеяться на лучшее. По крайней мере, Семёныч этого заслужил.