Cоседка

Самолёт прилетел в Магадан очень рано, ещё до рассвета, если мерить материковскими мерками. Но было лето и солнце здесь не пряталось за горизонт, а круглосуточно ходило над головой по кругу, скрываясь иногда за пеленой тумана и облаков. Автобус из аэропорта привёз пассажиров на автовокзал, удачно расположенный в центре города – рукой подать до гостиницы «Магадан», где было забронировано место для командировочной Киры. Наскоро приведя себя в порядок с дороги, она вышла на центральную улицу, на светофоре перешла дорогу и направилась по правой стороне вверх – к красно-белой ажурной телевизионной вышке, так похожей на Эйфелеву башню в Париже, как её младшая троюродная сестра.
Город ещё только просыпался, магаданцы сейчас в своих квартирах торопливо пьют растворимый бразильский кофе Pele, хороший цейлонский чай или чайный гриб, выращенный на подоконнике в пятилитровой банке от венгерских маринованных помидоров и огурцов «Ассорти». На улице было безлюдно. Только один человек, по виду – студент, обогнал Киру, да двое шли во встречном направлении: женщина, толкающая перед собой коляску-стульчик с мальчиком лет пяти и старик в спортивном костюме, бежавший трусцой от инфаркта. Взгляд Киры сочувственно проводил ребёнка в коляске: больной мальчик, голова как-то странно склонена набок, пустой неосмысленный взгляд, из открытого рта по подбородку струйкой течёт слюна, безвольно болтаются руки. Нелегко с ним матери, - подумала она и подняла глаза на женщину. Та в этот момент резко нагнулась к ребёнку и процедила сквозь зубы:
- Опять слюни распустил!
Она со злостью толкнула коляску и резко ускорила шаг. Кира остолбенела, узнав этот голос, эту манеру говорить.
- Тома! – окликнула она. Тома, остановись, пожалуйста!
Тома не остановилась, хотя была очень близко и не могла не услышать. И это без сомнения была она! Ей и раньше было свойственно такое: захочу – поздороваюсь, не захочу – знать тебя не знаю. Так было даже тогда, когда они жили в одной квартире, каждое утро выходили ставить чайники в общей крохотной кухне, всего пять квадратных метров на две семьи, умывались по очереди под одним краном, и ещё многое тут было у них общим целых два с половиной года. И никогда невозможно было предугадать, с какой ноги встанет Тома, встретит ли она тебя с улыбкой или прошьёт насквозь невидящим взглядом, словно тут тебя и нет. Даже хорошо по-соседски проведённый совместный вечер с дружелюбным разговором за чаем не был гарантией того, что утром вам ответят на приветствие.
Муж Томы, Аркадий Тумаков, был более общителен, но также непредсказуем. Резкие перепады настроения, способность беспричинно молчать неделю и больше – это то, что роднило их характеры, и касалось не только чужих людей, но и их самих. Странная пара!
Она приехала в Магадан за романтикой из жаркой южной республики, сразу после окончания средней школы. Никакой профессии не имела, никаких целей в жизни не ставила, а просто увидела по телевизору передачу про Магадан, восхитилась величием природы, а потом оскорбилась раскатистой песней Высоцкого: «Кто не видел Нагаевской бухты, дуррррак тот», и, не желая оставаться в дураках, рванула на берег этой самой бухты Охотского моря, где и стоит легендарный город Магадан. Пришлось, конечно, побегать по инстанциям, чтобы добиться своего: взяли её в Магаданское СМУ учеником штукатура. И никогда, ни разу не пожалела о своём поступке.
Там и познакомилась со своим Аркадием, прямо в аэропорту на пятьдесят шестом километре, где он работал. Свой свояка видит издалека – это точно. Аркадий в Магадане родился. Он был старше Томы лет на восемь. Его родители отбывали срок на Колыме, с последующим проживанием на правах ссыльных поселенцев в столице Колымского края. За что им такая участь – Кира не знала. Здесь такую судьбу разделяли многие, и уголовники, и достойные люди. Не знал подробностей и сам Аркадий, некому было ему об этом рассказать. Осиротел подростком, жил у тётки, которая вряд ли приходилась ему близкой роднёй, а скорее всего, была у матери подругой по несчастью. После школы – армия, а тётка тем временем померла, не дождавшись его дембеля. Отслужив срочную службу, поступил в гражданское лётное училище, откуда и направили его в родной Магадан, а оттуда, уже женатым, - на Чукотку, где он, убелённый ранней сединой, наряду с желторотыми юнцами застрял во вторых пилотах Ан-2 и никак не мог ввестись в командиры. Амбиции и упрямство в нём заметно преобладали над умом и сообразительностью. Подчиняться мальчишкам душа не лежала, а приходилось. Это делало Аркадия раздражительным, желчным, ворчливым и вечно недовольным. Всех без разбору он подвергал критике, никого не считал достойным уважения. Однажды, развернув Кирину свежую «Литературную газету», где были помещены портреты писателей – лауреатов Нобелевской премии по литературе, тоном, не допускающим возражения, Аркадий изрёк: «Бумагу марать каждый дурак умеет. Попробовали бы лопатой ворочать!» В этом был он весь. Видимо, ворочать лопатой полагалось ему самому, поскольку штурвал самолёта ему никак не давался.
Их отношения с Томой выглядели своеобразно, но это, несомненно, была любовь. Как две сиротливые птицы на жёрдочке, они усаживались рядом на кухонные табуретки и долго, молча, гладили друг другу спины и головы. В этих жестах и действиях было что-то первобытное, животное, и даже в том, как они ели, словно лиса и журавль из сказки. Когда, после долгого перерыва, в посёлок завезли чеснок, Тома принесла домой килограммовый пакет, не снимая пальто, присела к столу и принялась лущить по зубчику одну за другой крупные головки, как белка – кедровые шишки, без хлеба и соли, просто так. Позже сказала кому-то по телефону:
- Отвела душу. Ела чеснок до тех пор, пока сердце не заболело. Перешла на валидол, сгрызла десять таблеток.
Такое повторялось не раз - в организме Томы явно не хватало чего-то того, что имелось в чесноке.

Аркадий был дремуч, всё свободное время спал, над содержанием мыслей не усердствовал. Телевидение в их посёлке тогда ещё не наладили, а ходить в кино ему было лень. Тома тоже оставалась дома, за компанию. Пока муж спал, она самозабвенно читала. Вечерами из-за перегрузки дизеля на подстанции в квартире часто гас свет. Тома невозмутимо зажигала тусклую стеариновую свечу и продолжала чтение со страстью, ничего не замечая вокруг, ни на что не реагируя. При этом читала не книги, а всё подряд, что попадало под руку, вплоть до обрывков неопознанных страниц, в которые заворачивали масло или колбасу в магазине. Читала соседский геологический журнал, изобилующий формулами, диаграммами и схемами, по ошибке почтальона оказавшийся в их почтовом ящике. Читала приблудные журналы «Хирургия», «Рыболов-спортсмен», «Оленеводство», мужнины подписные «Гражданскую авиацию» и «Партийную жизнь», Кирин «Журналист» и «Новый мир». Без начала и без конца, неважно, с какого места, - для неё не имела значение суть, она питалась одними буквами, как какой-то жук-буквоед, и не важно, какие из них слагались слова. Дочитав – «доев» один отрывок, она тут же принималась за другой, после него – за третий, и так часами, днями, месяцами. При этом лицо Томы выражало крайнюю степень поглощённости, она вся целиком уходила в эти тексты, непонятные ей по смыслу, но магически завораживающие. Что творилось тогда в её голове – невозможно было представить. Разговаривала она мало, больше молчала, дулась, неизвестно на кого и на что. С Аркадием у них часто устанавливались периоды обидчивости и молчанки, и тогда в квартире повисала грозовая туча, грозящая пролиться огненным дождём или просыпаться увесистым градом. Если Тома выходила из себя – это было стихийным бедствием.
По тому, как она относилась к Кириной трёхлетней дочке, было ясно, что Тома очень хочет ребёнка. Тайком от всех, чтобы никто не видел и не слышал, какой нежной она может быть, Тома гладила Полинку по головке, рассказывала ей сказки. Задавала участливые вопросы, - до тех пор, пока не появлялся кто-то третий. Тогда она резко вставала, оборвав сказку на полуслове, и уходила к себе, оставив малышку в недоумении.
Наконец пришло радостное событие: Тома убедилась, что беременна. В первый месяц её трудно было узнать: она смеялась, пела какие-то давно забытые детские песни, голубкой ворковала с Аркадием, была общительна с соседями. Потом мало-помалу к Томе возвращалась её мрачность, она уже не пела, а сердито цедила сквозь зубы что-то сердитое и недовольное.
Примерно в середине беременности Тома полезла на подоконник вешать шторы и упала оттуда. Выкидыша не случилось, но её отправили на обследование в Магадан, откуда возвращаться на Чукотку она не захотела. В виду особых обстоятельств не стали удерживать и Аркадия – он улетел вслед за женой. Больше о них ничего не было слышно, и с тех пор прошло около пяти лет. Друзей и подруг эта пара не имела, на работе их недолюбливали и сторонились, а с соседями они, хоть и, в общем-то, мирно, но всего лишь вынужденно сосуществовали. Так что писать письма и слать приветы Томе и Аркадию было некому, - с глаз долой, из сердца вон.
И вот – эта утренняя встреча в Магадане. Кире было не по себе. Наверное, Тома не захотела её узнать, постыдилась больного ребёнка, пожалела себя. Такое понять можно. Мрачные картины жизни четы Тумаковых рисовались Кириному воображению, а ей хотелось, чтобы они были благополучны. Ведь, в принципе, Тома и Аркадий никому не причиняли зла, да и не желали его, наверное. Просто странные люди – странники в этом мире. Их чаша страданий не пустует, оба потрудились, наполняя её, и теперь вкушают своё.
Каждый из нас, если вдуматься, носится, как умеет, со своей чашей, и кто знает, что нас ждёт впереди. Всё-таки хорошо, что Тумаковы ещё молоды и у них есть время надстраивать к зданию своей жизни второй этаж – более светлый и радостный. Эта мысль успокоила Киру, и она ускорила шаг.