Говорит еле слышно...

говорит еле слышно и тянет от слов безумием:
если снова привидится, точно проснусь в поту.
я её повстречал, когда ветер орал безудержно,
и последний фонарь потух.
под монеткой-луной что шальной каруселью вертится
там, где звёздных путей стянулась петля-тропа.
с лучезарной улыбкой святой террористки-смертницы
на потрескавшихся губах.

и колючие тени прятались в ветках ивовых,
и творила весна своё чёрное волшебство.

я увёл её в дом, полагая со всей наивностью,
что сумею спасти.
сам не знаю, чёрт, от чего.

она, знаешь, казалась нормальной, делилась планами,
только ночью, в часы, когда горлом идёт тоска.
но когда наступало утро, скулила, плакала,
и шарахалась от зеркал.
если коротко... вряд ли тут можно коротко.
Ницше, знаешь, не прав,
то, что нас не убило, потом добьёт.
я пытался – это образно – её увести из морока.
только морок, вернее, мрак
жил внутри неё.

ей всегда было холодно, словно бы в морге холодно.
я её обнимал, пока в этих руках жила тень тепла.
а она прижималась. не с нежностью, боже.
с голодом.

под конец я поил её кровью.

она пила.

только игры в спасителя были играми в некромантию –
не согреется труп, сколько пледов ему не дай.
а потом я сказал: да пошло всё к такой-то матери.
а она и исчезла,
словно не было
никогда.

ничего не осталось: ни звука, ни пепла серого.
не прижаться, боже, не доказать.

...только – веришь? – теперь стоит глянуть в зеркало,
две могилы бездонных – глаза её –
вижу в своих глазах.