9 книг против реабилитации власовщины

I. Скандал вокруг Дмитрия Быкова.

В новейшей истории России мы не раз становились свидетелями того, как отдельные представители нашей "прогрессивной" либеральной интеллигенции выдавали перлы, достойные ( а то и откровенно заимствованные ) геббельсовской пропаганды. Антисоветская риторика в устах наших дорогих либералов неминуемо приобретает черты пронацистские и даже русофобские. К чему приводит подобное брожение умов, хорошо известно на примере братского народа Украины: так называемая "декоммунизация" идёт там рука об руку с прославлением и возведением в пантеон "национальных героев" таких отпетых мразей как Бандера, Шухевич и им подобные. Они же были такие славные ребята, боролись против проклятых большевиков за тысячелетнюю украинскую государственность, за незалежность, за вступление в гитлеровский прото-Евросоюз, - ну как их не любить и не чтить нашим дорогим майданутым? Предтечи ведь, можно сказать.
Вот и нас совсем недавно очередными перлами порадовал прекрасный поэт, писатель, журналист и прочая и прочая, автор множества замечательных ( без иронии ) стихотворений, превосходных ( без иронии ) романов, интересных и глубокомысленных ( опять-таки без всякой иронии ) биографий, статей и литературных лекций - Дмитрий Львович Быков.
В декабре минувшего года, рассуждая о феномене Гражданской войны, наш выдающийся литератор внезапно стал высказывать свои оригинальнейшие суждения о советских коллаборационистах периода Великой Отечественной войны. Цитирую:

"Я скажу вам самую страшную вещь и попрошу вас всех её забыть: первая книга, которая выйдет в серии ЖЗЛ в результате новой перестройки, будет биография генерала Власова. И я сделаю всё возможное, чтобы мне написать эту книгу. Сегодня единственный настоящий патриот это тот, кто находится абсолютно в ортогональном противоречии с сегодняшним российским патриотизмом. Сегодня быть патриотом — значит быть русофобом.
<...>
К сожалению, российская гражданская война 40-х годов включала в себя практически массовое истребление евреев. И те, кто собирался жить в свободной России, освобождённой гитлеровцами, вынуждены были согласиться с тем, что на подконтрольной гитлеровцам территории полностью истребляли евреев. Такой ценой покупать российское счастье никто не был готов.
<...>
Я абсолютно уверен, что если бы Гитлер не ставил своей основной задачей истребление евреев и, как частный случай, цыган, то он добился бы определённой популярности в России.
<...>
К сожалению или к счастью, инфильтрация евреев в русскую культурную жизнь на тот момент была уже достаточно значительной. Такой ценой покупать независимость российский социум не был готов…
<...>
Гитлеровский антисиметизм возбуждал недоверие и вражду среди русской интеллигенции. А тот, кто не дружит с интеллигенцией в России не победит никогда. Это важный закон и это правда."

Патриотически настроенная общественность, услышав такое, понятное дело, была возмущена. Аж в Генеральную прокуратуру полетели письма с просьбами/требованиями проверить высказывания г-на Быкова на предмет содержания в них "реабилитации фашизма", т.е. деяния, за которое в нашем УК существует соответствующая статья.
Подобные высказывания, чего и говорить, действительно звучат несколько странно, особенно в устах человека, который около десяти лет назад в своей рецензии на фильм Владимира Хотиненко "Поп" ( напомню, что эта картина, срежисированная нашим патентованным православным патриотом, рассказывала о "драме" советского священника, вынужденного сотрудничать с немцами ) писал следующее:

"Штука в том, что наши в этой войне были правее немцев. С богословской, исторической, нравственной, эстетической и человеческой точки зрения. Если этот факт игнорировать или ставить под сомнение, можно существенно упростить нравственную трагедию Ионина – что у Хотиненко, кажется, и получилось."

Как известно, не меняют своих взглядов только дураки и покойники, и Дмитрий Львович, человек, несомненно, умный за прошедшее с момента написания процитированной рецензии время проделал значительную эволюцию во взглядах. Что, честно говоря, и неудивительно, ведь сам Дмитрий Львович, в соответствии с одной из своих излюбленных литературоведческих теорий, считает себя современной реинкарнацией Дмитрия Мережковского. Последний, напомню, тоже позволял себе хвалебно высказываться об итальянском фашизме и расточал комплименты дуче.
Лично я не сторонник уголовных преследований за инакомыслие. Да и как-то лицемерно выглядит это в стране, где время от времени случаются такие казусы как открытие памятной доски Маннергейму или же установление памятника Солженицыну, который в третьем томе своего великого, неполживого пропагандистского эпоса "Архипелаг ГУЛАГ" предпринимал первые скромные попытки реабилитировать власовцев в глазах своих читателей. При советской власти Дмитрия Львовича, скорее всего, выслали бы к чёрту с богом без лишних разговоров, и правильно бы сделали. Но, чай, не в треклятом "совке" живём, а в свободной демократической стране. Так что приходится слушать.
На самом деле, в некоторых тезисах Дмитрия Львовича даже есть свой резон. То, что феномен российского коллаборационизма отчасти объясняется отголосками не сведённых ещё с Гражданской войны счетов, на мой взгляд, несомненно. Такие одиозные фигуры как атаман Краснов - тому свидетельство. Другое дело,что это может объяснить мотивы некоторых исторических фигур, но никак их не оправдывает. А это существенная терминологическая разница, доложу я вам. Воевали-то, может быть, и с советской властью, но убивали-то русский народ, вот в чём штука-то. Который, как ни крути, в большинстве своём воевал именно что за эту власть. А уж как можно разглядеть в генерале Власове что-либо помимо сугубо шкурнических интересов, для меня и вовсе остаётся загадкой.
Есть свой резон и в словах о том, что "быть патриотом - значит быть русофобом". Дмитрий Львович просто тактично умалчивает о том, патриотом какой страны надо при этом являться. Ведь быть русским патриотом и русофобом одновременно - явный оксюморон. В случае "трагической фигуры" генерала Власова всё понятно: он был патриотом той самой "Родины, где жопа в тепле", за что и получил заслуженную петлю на шею. А вот чьим патриотом является Дмитрий Быков, для меня опять же остаётся загадкой.
Но это всё так, мелочи по сравнению с тезисом о том, что якобы главным просчётом Гитлера был его антисемитизм. Когда я слышу что-то подобное, я испытываю острое сожаление по поводу отсутствия в нашей стране "карательной психиатрии". Как мне кажется, ни один человек в здравом уме в нашей стране не может ляпнуть нечто подобное. Дмитрий Львович, смею вам напомнить, что примерные потери населения СССР в Великой Отечественной войне составляют около 26 миллионов человек. Это цифра на которой сходятся большинство историков. И львиную долю этой цифры составляет мирное население. Повторю ещё раз: большую часть погибших составляет мирное население СССР. Не солдаты, не евреи, а советские люди самых разных национальностей. И как, несомненно зная и понимая это, можно сметь говорить о том, что "Гитлер добился бы определённой популярности в России"?! Плюнуть бы вам в морду.

II. Книги.

Но, к сожалению, у Дмитрия Быкова есть множество поклонников. Не знаю, разделяют полностью эти люди его взгляды на нашу историю, но, несомненно, к ним прислушиваются. Для них, для этих людей, очарованных умом, эрудицией и харизмой Дмитрия Быкова, я составил небольшой список книг, которые порекомендовал бы прочесть, чтобы понять, какое такое "освобождение" нёс нам нацистский режим и почему русские или украинские или прочие коллаборационисты не заслуживают никакого прощения. Людей впечатлительных и слабонервных, которые, тем не менее, решат прочитать что-то из данного списка, предупреждаю сразу: это физически тяжёлое, почти невыносимое чтение.
Список приводится в алфавитном порядке, в соответствии с фамилиями авторов.

1) "Я из огненной деревни...", Алесь Адамович,Янка Брыль, Владимир Колесник.

Немецкий философ Теодор Адорно в своём труде "Негативная диалектика" написал знаменитое "После Освенцима нельзя писать стихи". Интерпретировать эти слова можно по-разному. Одна из трактовок заключается в том, что ужасы, которые творили нацисты на оккупированных территориях, не поддаются художественному осмыслению. Любое воображение меркнет перед такими страшными документами как материалы Нюрнбергского процесса или знаменитые дневники Тани Савичевой и Анны Франк.
Поэтому неудивительно, что в СССР, в стране, которая пережила ужасы немецкой оккупации, появились на свет книги, подобные этой. "Я из огненной деревни" состоит из воспоминаний очевидцев ужасов нацистской оккупации в Белоруссии. Хатынь - белорусская деревня, уничтоженная немецкими карательными отрядами - давно стала таким же печальным символом Второй Мировой как Освенцим или Хиросима. А сколько таких "хатыней" повидала Белоруссия - страна, потерявшая четверть населения за время нацистской оккупации - страшно представить. Это нельзя простить, это нельзя забыть.

Цитата:

"Мы обязаны уничтожать население, — говорил Гитлер, — это входит в нашу миссию охраны населения германского… Если у меня спросят, что я подразумеваю, говоря об уничтожении населения, я отвечу, что имею в виду уничтожение целых расовых единиц…"
Выполняя этот "план", фашисты рассчитывали таким образом получить и спокойный тыл. Кого не убьют, не сожгут, тот замрёт от ужаса. Провели возле ног каждого черту: пошевелишься — смерть тебе, и близким, и всей деревне, а если это в городе — всей улице.
Однако вскоре после "победных" реляций о том, сколько уничтожено партизан ( тех самых збышинских или хвойненских детей, женщин ), пошли в ставку фюрера совсем иные.
Фон Клюге: "А здесь в тылу у меня повсюду партизаны, которые всё ещё не только не разбиты, но всё более усиливаются… А 400 этих проклятых диверсий на железной дороге!"
"Тем лучше", — сказал Гитлер в июле 1941 года, впервые услышав про советских партизан; он рассчитывал, что под видом борьбы с партизанами удобно будет выполнять тот самый "Генеральный план „Ост". В 1942, а тем более в 1943 и 1944 годах, когда фашисты теряли последнюю веру в победный исход войны, а в Белоруссии почти не осталось у них действующих железных дорог, — тут уже Гитлер не считал, что "тем лучше". Заранее запланированное уничтожение народов Советского Союза всё более приобретало характер мести — садистской мести женщинам, детям за то, что советские люди не пожелали покориться и в самых трагических условиях продолжали борьбу.
1255 боевых партизанских отрядов — таков был ответ белорусского народа на расчёты "теоретиков" и "практиков" фашизма, ответ на то, что, мол, белорусы "наиболее безобидные" из всех славян и тут можно будет устроиться в полной безопасности — устроить "заповедник" для людей, для целых народов. Был ведь такой замысел — всю Белоруссию превратить во всеевропейский концлагерь, где бы прошли "особую обработку" ( в газовых камерах, печах крематориев, у могильных ям ) те народы Европы, которые "мешали" фашистской Германии расширяться на север, на запад, на юг, на восток…
Вот как это сформулировал ближайший подручный Гитлера "теоретик" Розенберг за два дня до нападения на Советский Союз:
"Непосредственно к этой границе ( перед тем речь шла о будущей судьбе Прибалтики. — Авторы.) примыкает белорусская — как центр сосредоточения всех социально опасных элементов, который будет содержаться подобно заповеднику".
Но для начала, как уже говорилось, планировали "выселить" ( истребить ) 75 процентов белорусов — чтобы спокойнее было работать в том "заповеднике".
И это делалось: рассказы в нашей книге — именно о Деревнях, которые были убиты, о районах, выжженных вместе с людьми.
Но за судьбой этих деревень, этих людей нужно видеть и другое: сотни тысяч детей, женщин, престарелых и немощных жителей наших деревень и городов, людей которых спасала и спасла от истребления всенародная партизанская армия, уводя жителей в леса, за фронт, создавая во вражеском тылу советские районы, защищая и атакуя...
Полумиллионною свору фашистских убийц и грабителей поглотила огненная партизанская земля...
Если фашисты не сумели, не смогли, "обезлюдив" Белоруссию, создать тот громадный "заповедник"-концлагерь для народов Европы, то не потому, что они раздумали или расхотели. Поднявшись на священную борьбу, советский народ, народные мстители — партизаны, Советская Армия сломали и этот гитлеровский план."

2) "Блокадная книга", Алесь Адамович, Даниил Гранин.

После выхода в свет книги "Я из огненной деревни" появилась знаменитая "Блокадная книга" - собрание свидетельств очевидцев страшнейшей Ленинградской Блокады, длившейся 900 дней. Белорус Александр ( Алесь ) Адамович и знаменитый русский писатель, коренной ленинградец Даниил Гранин создали настоящий литературный памятник мужеству, благородству и достоинству наших "блокадников". Эта книга, на мой взгляд, должна переиздаваться, изучаться в школах, стоять на книжной полке в каждой семье.

Цитата:

"Во время одной из записей блокадного рассказа возник разговор, поразивший нас. Рассказывала женщина, слушали её дочь, зять, внуки. Такое бывало часто. Конечно, и нам и рассказчику лучше было обходиться без посторонних слушателей, но это не всегда удавалось. И уединиться было некуда, кроме того, любопытство одолевало и домашних и соседей. Впрочем, иногда реплики слушателей помогали, их недоверие, их сочувствие, ахи, слёзы, возбуждали память.
Та запись, о которой идёт речь, была нелёгкой, рассказ был тяжёлым, и, видимо, младшим все эти подробности о бедах их семьи были неизвестны. Они хотели всё знать и не хотели. Сами они никогда не стали бы расспрашивать, но тут слушали внимательно, напряжённо. Первым не выдержал зять. Не такой уж и молодой, не ленинградец, он воскликнул:
— Зачем, ну зачем нужны были такие страдания? Сдать надо было город. Избежать всего этого. Для чего людей было губить?
Так просто, естественно вырвалось у него, с досадой на нелепость, на странность того, минувшего. Поначалу мы не совсем поняли, что он имел в виду. Ему было лет тридцать пять, бородатый, вполне солидный мужчина, казалось, он не мог не знать. Потом мы сообразили, что мог. То есть, вероятно, он где-то когда-то слыхал, читал о приказах гитлеровского командования, о планах фюрера уничтожить, выжечь, истребить, но ныне всё это стало выглядеть настолько безумным, фантастичным, что наверняка потеряло реальность.
Время, минувшие десятилетия незаметно упрощают прошлое, мы разглядываем его как бы сквозь нынешние нормы права и этики.
В западной литературе мы встретились с рассуждением уже иным, где не было недоумения, не было ни боли, ни искренности, а сквозило скорее самооправдание капитулянтов, мстительная попытка перелицевать бездействие в доблесть… Они сочувственным тоном вопрошают: нужны ли были такие муки безмерные, страдания и жертвы подобные? Оправданы ли они военными и прочими выигрышами? Человечно ли это по отношению к своему населению? Вот Париж объявили же открытым городом… И другие столицы, капитулировав, уцелели. А потом фашизму сломали хребет, он всё равно был побеждён — в свой срок…
Мотив этот, спор такой звучит напрямую или скрыто в работах, книгах, статьях некоторых западных авторов. Как же это цинично и неблагодарно! Если бы они честно хотя бы собственную логику доводили до конца: а не потому ли сегодня человечество наслаждается красотами и богатствами архитектурными, историческими ценностями Парижа и Праги, Афин и Будапешта да и многими иными сокровищами культуры, и не потому ли существует наша европейская цивилизация с её университетами, библиотеками, галереями, и не наступило бездонное безвременье "тысячелетнего рейха", что кто-то себя жалел меньше, чем другие, кто-то свои города, свои столицы и не столицы защищал до последнего в смертном бою, спасая завтрашний день всех людей?.. И Париж для французов да и для человечества спасён был здесь — в пылающем Сталинграде, в Ленинграде, день и ночь обстреливаемом, спасён был под Москвой… Той самой мукой и стойкостью спасён был, о которых повествуют ленинградцы.
Когда европейские столицы объявляли очередной открытый город, была, оставалась тайная надежда: у Гитлера впереди ещё Советский Союз. И Париж это знал. А вот Москва, Ленинград, Сталинград знали, что они, может быть, последняя надежда планеты…
"Фюрер решил стереть город Петербург с лица земли… — так гласила секретная директива 1-а 1601/41 немецкого военно-морского штаба "О будущности города Петербурга" от 22 сентября 1941 года. Далее следовало обоснование — …После поражения Советской России нет никакого интереса для дальнейшего существования этого большого населённого пункта. Финляндия точно так же заявила о своей незаинтересованности в дальнейшем существовании города непосредственно у её новой границы. Предложено тесно блокировать город и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбёжки с воздуха сровнять его с землей. Если вследствие создавшегося в городе положения будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты… С нашей стороны нет заинтересованности в сохранении хотя бы части населения этого большого города".
Документ этот напечатан в материалах Нюрнбергского процесса (изд. 3-е, М., 1955, т. 1, с. 783).
Указание это повторялось неоднократно. Так, 7 октября 1941 года в секретной директиве верховного командования вооружённых сил было: "Фюрер снова решил, что капитуляция Ленинграда, а позже — Москвы не должна быть принята даже в том случае, если она была бы предложена противником…" ("Нюрнбергский процесс", т. 1, с. 784).
Кейтель указывает командующему группой армий "Центр": "Ленинград необходимо быстро отрезать и взять измором".
Москва и Ленинград обрекались на полное уничтожение — вместе с жителями. С этого и должно было начаться широко то, что Гитлер имел в виду: "Разгромить русских как народ". То есть истребить, уничтожить как биологическое, географическое, историческое понятие.
Но подвиг ленинградцев вызван не угрозой уничтожения… Тогда, в блокадные глухие дни, в снежных сугробах Подмосковья о ней лишь догадывались, её представляли. Документами она подтвердилась куда позднее. Нет, тут было другое: простое и непреложное желание защитить свой образ жизни. Мы не рабы, рабы не мы, мы должны были схватиться с фашизмом, стать на его пути, отстоять свободу, достоинство людей.
Вот в чём оправдание и смысл подвига Ленинграда, вот от чего ленинградцы и все наши люди спасали себя и человечество, от каких жертв и мук, ради чего шли на любые страдания, мучения, даже не помыслив об "открытых" городах."

3) "Хатынская повесть", Алесь Адамович.

Белорусский писатель, ветеран Великой Отечественной войны, принимавший участие в партизанском движении на территории оккупированнй Белоруссии, Алесь Адамович почти всё своё творчество, начиная от знаменитой дилогии "Партизаны" и заканчивая своей последней повестью "Последняя пастораль", посвятил военной/антивоенной тематике. Именно он является создателем того жанра документальной повести, в котором на весь мир прославилась, например, нобелевский лауреат Светлана Алексиевич. Но писал Александр Михайлович и художественные вещи. За некоторое время до того, как была опубликована книга "Я из огненной деревни", свет увидела небольшая "Хатынская повесть", как и ранняя дилогия писателя, посвящённая партизанской борьбе. Уже в этой вещи начинают звучать "Хатынские колокола".

Цитата:

"– Поворот на Хатынь, – сказали в автобусе. Нас качнуло, накренило, и гул в машине сделался лесной, близкий.
– Один… два… три… – Серёжа громко считывает цифры. Наверное, с километровых столбиков.
Снова открытое пространство ( звук отступил ); останавливаясь, мы сделали крутой разворот.
– Приехали, папка.
День очень солнечный, тёплый. Это моя привычка: выходя из помещения или машины, прежде всего поискать лицом, кожей, веками щекочущую ласку солнца. Общая, так сказать, ориентировка в космосе.
Голоса вокруг, много, приглушённые. И иностранцев голоса. Их теперь и на улице нашего, не столичного города услышишь. С тех пор как я ослеп, особенно в последние годы, их появляется всё больше, они приблизились.
Шарканье ног по цементу, шуршание колёс и моторы подъезжающих машин. Ударил мне под ноги резкий металлический звук. Это моя палка, здесь она непривычно и неприятно громкая. Я поднял её, взял под локоть. Подождал, покуда меня найдёт Глашина рука. Но металлический звук, как эхо, остался в пространстве, он издали пробивается к нам – сквозь голоса и шарканье подошв. Это и есть Хатынские колокола? На высоких печных трубах, говорят, висят колокола – на месте бывших хат…
Мы движемся навстречу этому звуку, слабому, точно расколотому. Приостановились возле людских голосов, повторяющих цифры:
– … Два миллиона двести тридцать тысяч… В Белоруссии погиб каждый четвёртый житель…
– Папка, тут ступеньки, – предупреждает Сережа.
Глаша, сжимая мой локоть, показывает: здесь! Три шага и снова – здесь! Под ногами дорожка шершавая, твёрдая.
– Это могильные плиты? – тихо спрашивает Серёжа.
– Нет, это просто дорожка.
Глашина рука, подсказывающая и показывающая, как идти, как ставить ногу, сегодня не такая, как обычно бывает дома или на улице города. Она – как тогда в лесу, где гремела немая ( для меня, оглохшего ) пальба, а Глаша, вцепившись, повиснув на моей руке, показывала, далеко ли, близко ли стреляют…
Звук уже резче, ближе. Дрогнув, возникнув, он глохнет, как зажатая боль, чтобы тут же раздвоиться. Прозвучит двойной, тройной – расколото, цимбально – и тоже обрывается, будто на него легла чья-то ладонь. Но снова и снова появляется в мире расколотый, цимбальный звук, его уже ждёшь, и с ним возникает даль, уходящая, расширяющаяся. В тебе самом что-то расширяется. Звук снова и снова ищет, ощупывает дно, зовёт эхо.
Три шага – и ступенька. Плиты, наверное, чёрные. Серёже они показались могильными. Три шага, и мы чуть ниже, на ступеньку ниже.
– Мамка, и тут никто-никто не остался живой?
– Тише, Серёжа, тише, послушай, что тётя рассказывает.
Молодой девичий голос объясняет, как тут было, что тут происходило больше четверти века назад: как налетели каратели, как согнали всех в сарай и подожгли, а люди выбегали на пулемёты…
За девичьим, молодым голосом, как правда, которую высказать, передать невозможно, но которая тем не менее правда, всё тот же цимбальный перезвон колоколов, уводящий вдаль, пересчитывающий мёртвые печные трубы.
"Ребёнок съедает хлеба больше, чем взрослый" – это засело как заноза под черепом маньяка в одном конце Европы, и через несколько лет сюда, в другой конец континента, пришли, чтобы убить детей… Которые "потребляют, съедают больше…".
У каменного старика, того, что держит убитого мальчика, ладонь, пальцы прострелены. Я не знаю, видят ли это зрячие. Я видел не раз после войны. Почти у всех, кого расстреливали вместе с детьми и кто при этом случайно остался жив, рука изуродована. Та, которой закрывали, прижимали к земле голову ребёнка. Человек упал рядом с убитыми, успел упасть живой с живым ребёнком, их заливает ужас, заливает кровь мёртвых. Не двигаться, не шевелиться, что бы ни происходило!.. Но ребёнок, он хочет встать, сейчас он заплачет, закричит! И его держит, прижимает к земле рука отца или матери, просит, умоляет молчать, не звать смерть… А смерть уже подошла, смотрит в упор, целится. Стреляет в головку ребёнка – и в руку, которая защищает, прячет круглую тёплую, как летняя земля, головку…"

4) "Каратели", Алесь Адамович.

Последняя в моём списке книга Алеся Адамовича рассказывает о зверствах карательного отряда в Белоруссии. Это одна из немногих, но довольно удачная попытка влезть в голову тех мразей, что пришли на нашу землю. И тех, кто с ними сотрудничал. Повесть основана на документальном материале.

Цитата:

"Да, самое паршивое, когда уже не на что надеяться, рассчитывать.
И в лагере самое страшное было это, хотя что там не страшное было!
Вот это ты, неужели ты вот этот, ползающий среди источённых голодом полутрупов, обглоданных крысами оскаленных тел, которые не успевают вывозить на телегах, на машинах — существо, мечтающее сейчас об одном: поймать неуверенными слабыми руками толстую, тёплую и злую тварь? И потом варить, варить в ржавой банке за уборной, зная и совсем не думая о том, что место это давно пристреляно с пулеметной вышки. Выковыриваешь, выдираешь из затоптанной тысячами ног, исковырянной пальцами, изгрызенной зубами земли оставшиеся ещё корешки, траву — тебя вроде и нет давно на свете, но ты всё ещё существуешь. Вцепившись вместе с десятком таких же костлявых и бессильных, тащишь, толкаешь телегу, доверху гружённую трупами, а за тобой идут, тебя сопровождают, злобно понукают немецкие и ненемецкие голоса — откуда-то из другого совсем мира. Выстроив всех, кого вывозить на этих телегах не сегодня, а завтра, послезавтра, какие-то люди говорят речи, читают листовки о том, что военнопленные — предатели, которым нет и не будет прощения и пощады. Это было так всё далеко, а лагерная погибель — вот она, рядом, но и это ложилось на душу, ещё больше сгущая чувство беспросветности. Набирали людей сначала в "украинские формирования": за спиной у ораторов-вербовщиков стоял стол, на котором разложены ломти хлеба, куски колбасы, хлеб с мармеладом, стояли кружки с кипятком…
В сибирской деревне, где прошло детство Белого, хватало переселенцев с Украины, и он знал и песен много, и слов, фраз, но чисто говорить по-украински не мог. А чтобы добраться до стола, если ты даже решился на ещё одну безнадёжность и безысходность — самую последнюю, надо было доказать, что это твой язык. "Скажи "макытра", — весело злобствовали хозяева бутербродов. — Ну-ну, кацап, як воно у тэбэ получится?" У Белого получилось легко, и он тотчас всё получил: хлеб с мармеладом, винтовку, Касплю, а за ней и всё, что потом было и что продолжается… Как с горы понеслось! А сначала охранял тот же Бобруйский лагерь в крепости — тех, кто не захотел немецкого хлеба с колбасой и винтовкой и продолжали вымирать — по полтысячи в сутки. Город над Березиной еще тяжело спит, а пленных, кого еще можно поднять окриками и ударами, выталкивали с третьего, со второго, с первого этажей огромного и мрачного, как замок или тюрьма, здания и гнали на работы. Больше всего колонн движется в сторону реки, деревообрабатывающего комбината, по-здешнему — форштата.
Да, слово это, форштат, в Бобруйске для всех привычное, обжитое, ещё довоенное. Ну, а война привела, вместе с армией немецкой пришли и все другие слова, без которых, как без выстрелов, ни одна колонна не доползала до места работы: цурюк! хальт! арбайтен! ферфлюхтер! шайзе! швайн!.. И пленные тащатся на работу, они "арбайтен", как неживые, — что почти соответствует их состоянию, но немцам всё кажется, что над ними едва ли не издеваются, что их дурачат эти упрямые полутрупы с пылающими глазами. А чем голоднее, тем ярче глаза, и тем с большей лютостью бьют, бьют, а палка, а приклад отскакивают от близких костей, и охраннику снова кажется, что сопротивляется, что мешает, не даёт достать как следует!..
Охранников-ненемцев Белый делил на несколько гадовских категорий. С одними не хотел ничего общего иметь. Других считал такими же, как и сам: они тоже спрятались в немецкие шинели от лагерного ужаса и неизбывной голодной тоски, а сами всё ещё хотят верить, что это не окончательная погибель: надо только удержаться, хотя бы на самом краю — не свалиться назад, откуда выбрались, но и туда тоже, где самые гады. Всё, что им приходилось делать, проделывали с внутренним ужасом, тоской и при этом вели свою безнадёжную, но такую необходимую им бухгалтерию: а вот этого я не стал делать! сделал, но не так, как хотелось немцу! вот, я даже помог человеку! без меня нашим людям  было бы ещё хуже!.."

5) "За что сражались советские люди", Александр Дюков.

Название книги историка Александра Дюкова говорит само за себя. В этом исследовании на основании многочисленных документов показано, как методично и целенаправленно осуществлялся план по истреблению народов СССР. Самое грустное, что до сих пор существуют на свете люди, которым нужно об этом напоминать.

Цитата:

"Ни в одной другой стране, оккупированной нацистским Рейхом, не происходило ничего даже отдалённо похожего на преступления, совершённые на советской территории. Во Франции, Норвегии, Дании, Греции и даже в Польше оккупанты очень долго вели себя как добропорядочные завоеватели, с немецкой педантичностью выполняющие международные законы и обычаи войны.
Во время Нюрнбергского трибунала выяснилась забавная, но весьма характерная деталь: вступая на территорию Франции, Бельгии и Нидерландов, каждый солдат вермахта имел памятку с "Десятью заповедями о ведении войны", в которой предписывалось вести себя лояльно по отношению к мирному населению и не нарушать международных правил ведения войны. Когда через год вермахт вторгся в Советский Союз, его солдаты были снабжены указаниями без раздумий применять оружие против мирных жителей.
И в том, в другом случае речь шла не об отдельном казусе, а о системе.
Сейчас многие полюбили рассуждать о родственности советского и нацистского режимов. Это глубочайшее заблуждение. Мы слишком слабо представляем себе сущность нацизма; факельные шествия, костры из книг на площадях и "Триумф воли" заслоняют от нас содержательную сущность явления. Очень трудно осознать, что нацизм, в отличие от советского строя, был специфически европейским явлением. Расовые теории нацизма брали начало из расовых теорий европейских колониальных империй; ненависть Гитлера к жидобольшевизму была лишь отражением общеевропейского страха перед "красными". "Национал-социализм — это европейский ответ на вопросы нашего века", — заметил Альфред Розенберг. Эту очень точную характеристику нынешние европейцы пытаются забыть, а отечественные "западники" даже и не знают.
Европейское происхождение нацизма — это отдельная и очень большая тема; заинтересовавшихся ею можно отослать к недавно переведённой на русский язык монографии германского ученого Мануэля Саркисянца "Английские корни немецкого фашизма". Мы же лишь приведём главный вывод, к которому пришел Саркисянц: Гитлер лишь предал государственное оформление широко распространённым в Европе общественным идеям.
<...>
"Моя миссия, если мне удастся, — уничтожить славян, — объяснял фюрер румынскому министру Антонеску. — В будущей Европе должны быть две расы: германская и латинская. Эти две расы должны сообща работать в России для того, чтобы уменьшить количество славян. К России нельзя подходить с юридическими или политическими формулировками, так как русский вопрос гораздо опаснее, чем это кажется, и мы должны применять колонизаторские и биологические средства для уничтожения славян".
Эта идея явно владела помыслами Гитлера; по крайней мере он повторял её снова и снова. "Перед нами стоит только одна задача — осуществить германизацию путём ввоза немцев, а с коренным населением обойтись, как с индейцами... Нам придется прочёсывать территорию, квадратный километр за квадратным километром, и постоянно вешать! Это будет настоящая индейская война..."
Таким образом, предстояло уничтожить миллионы советских граждан.
Когда мы говорим о "миллионах", то вовсе не преувеличиваем.
Дело в том, что планирование освоения оккупированных территорий нацистами велось с удивительной тщательностью. Все было заранее подсчитано, выверено и подготовлено; много позже французский историк Раймонд Картье, один из первых исследователей материалов Нюрнбергского трибунала, с огромным удивлением заметил: "Ни одна победа не была так хорошо продумана, как та, которую Гитлеру не удалось одержать: его победа над Россией".
Немецкая педантичность сыграла дурную шутку с нацистским руководством; в конце войны в руки победителей попало множество документов о подготовке войны против Советского Союза. Среди стратегических разработок плана "Барбаросса" в изобилии нашлись документы, названные впоследствии историками "преступными директивами". Не для обеспечения операций на фронте или организации тыловых коммуникаций вермахта были изданы эти директивы; целью их была расчистка "жизненного пространства" на Востоке, обезлюживание советских земель.
Первой из "преступных директив" стала "Инструкция об особых областях", найденная в приложениях к директиве "Барбаросса". Подписанная 13 марта 1941 года, "Инструкция" гласила:
"На театре военных действий рейхсфюрер СС получает, по поручению фюрера, специальные задачи по подготовке политического управления, которые вытекают из окончательной и решительной борьбы двух противоположных политических систем. В рамках этих задач рейхсфюрер СС действует самостоятельно, на свою ответственность... Рейхсфюрер СС должен обеспечить, чтобы выполняемые им задачи не мешали ходу боевых действий. Дальнейшие детали главное командование сухопутных сил должно согласовывать непосредственно с рейхсфюрером СС".
Составители "Инструкции" проявили завидную осторожность: если бы этот документ попал в руки постороннему, он не смог бы понять, какие, собственно, "специальные задачи" были возложены на рейхсфюрера СС. Будучи уверенным в неизбежной победе над Советским Союзом, фюрер всё же предпочел ключевые указания передать в устной форме. Они были слишком чудовищны, чтобы доверять их бумаге.
Конечно, даже самым наивным людям было понятно, что под "специальными задачами" подразумевается уничтожение мирного населения Советского Союза — не зря же, в конце концов, фюрер германской нации однажды заметил: "Народ должен знать, что войскам вроде СС приходится выполнять палаческие обязанности больше, чем кому-либо ещё". Однако о планируемых масштабах уничтожения советских граждан можно было только догадываться.
Историки никогда не узнали бы, сколько народу планировалось уничтожить на оккупированных восточных территориях, если бы весной 1945 года в плен к американским войскам не попал генерал войск СС обергруппенфюрер Эрих фон-дем Бах-Зелевски. Этот человек был одним из самых высокопоставленных руководителей СС, пользовавшийся доверием Гиммлера; в преддверии нападения на Советский Союз, в мае сорок первого, его назначили высшим руководителем СС и полиции в Центральной России. Установить точное число советских граждан, уничтоженных под его руководством, не представляется возможным."

6) "Бабий Яр", Анатолий Кузнецов.

Анатолий Кузнецов родился и вырос в Киеве, где во время оккупации он стал свидетелем расстрелов в Бабьем Яру. Этот опыт лёг в основу его самого знаменитого произведения.

Цитата:

"Весь март печатались объявления огромными буквами:

"ГЕРМАНИЯ ПРИЗЫВАЕТ ВАС!
Поезжайте в прекрасную Германию!
100 000 украинцев работают уже в свободной
Германии. А ты?

Вы должны радоваться, что можете выехать в Германию. Там вы будете работать вместе с рабочими других европейских стран и тем самым поможете выиграть войну против врагов всего мира – жидов и большевиков."

Но вот пришли первые письма из Германии, и они произвели впечатление разорвавшихся снарядов. Из них было вырезано ножницами почти всё, кроме "Здравствуйте" и "До свидания", или же густо замазано тушью. Из рук в руки пошло письмо с фразой, которую цензура не поняла: "Живём прекрасно, как наш Полкан, разве что чуть хуже".
По домам понесли повестки. Биржа труда помещалась в здании Художественного института у Сенного базара; это стало вторым проклятым местом после Бабьего Яра.
Попавшие туда, не возвращались. Там стояли крик и плач, паспорта отбирались, в них ставили штамп "ДОБРОВОЛЬНО", люди поступали в пересыльный лагерь, где неделями ждали отправки, а с вокзала под оркестры отходили поезда один за другим. Ни черта никому не давали, никакой колбасы, никакой "горячей пищи" в Здолбунове и Перемышле.

Бежавшие из Германии рассказывали: отправляют на заводы работать по 12 часов, содержат, как заключенных, бьют, убивают, глумятся над женщинами, платят смехотворные деньги – хватает на сигареты.
Другие рассказывали: выводят на специальный рынок, немецкие хозяева-бауэры ходят вдоль шеренг, отбирают, смотрят в зубы, щупают мускулы, платят за человека от пяти до двадцати марок и покупают. Работать в хозяйстве от темна до темна, за малейшую провинность бьют, убивают, потому что рабы им ничего не стоят, не то что корова или лошадь, которым живется вдесятеро лучше, чем рабам. Женщине в Германии, кроме того, верный путь в наложницы. Ходить со знаком "ОСТ", что означает самую низшую категорию по сравнению с рабами из западных стран.
Маминой знакомой, учительнице, пришло короткое извещение, что её дочь бросилась под поезд. Потом о некоторых сообщали: трагически погиб. Дело ещё в том, что, кроме просто замученных и расстрелянных, очень многие погибли на военных заводах при американских и английских бомбардировках. Во время налётов немцы работу не прекращали и восточных рабочих в убежище не отводили.

Весь 1942 год был для всей Украины годом угона в рабство.
Повестки разносились ворохами. Кто не являлся – арестовывали. Шли облавы на базарах, площадях, в кино, банях и просто по квартирам. Людей вылавливали, на них охотились, как некогда на негров в Африке.
Одна женщина на Куреневке отрубила себе топором палец; другая вписала себе в паспорт чужих детей и одалживала детей у соседей, идя на комиссию. Подделывали в паспорте год рождения; натирались щётками, драли кожу и смачивали уксусом или керосином, чтобы вызвать язвы; давали взятки – сперва освобождение от Германии стоило 3000 рублей, потом цена поднялась до 15 000. Год, с которого брали, быстро снизился: с шестнадцати, потом с пятнадцати, наконец, с четырнадцати лет.
На плакатах, в газетах и приказах Германия называлась только "прекрасной". Печатались фотоснимки о жизни украинцев в прекрасной Германии: вот они, солидные, в новых костюмах и шляпах, с тростями, идут после работы в ресторан, кабаре или кино; вот молодой парень покупает цветы в немецком цветочном магазине, чтобы подарить любимой девушке; а вот жена хозяина штопает ему рубашку, ласковая и заботливая..."

7) "Благоволительницы", Джонатан Литтелл.

Без преувеличения, гениальный роман французского писателя американского происхождения Джонатана Лителла является одним из самых впечатляющих романов о Второй Мировой войне в мировой литературе. Это великое произведение, написанное от лица офицера СС Максимилиана Ауэ, с редкой изобразительной мощью повествует о деятельности этих "доблестных" офицеров на Восточном фронте. Может быть, самая жуткая, психологически тяжёлая гнетущая книга, которую я читал в своей жизни.

Цитата:

"Мы болтаем, кривляемся, вязнем в трясине опошленных слов: слава, честь, героизм, все уже от этого устали. Быть может, я несправедлив, но смею надеяться, что вы меня поймёте. Телевидение поражает наше воображение цифрами с рядами нулей, а кто-нибудь из вас задумывался, что реально стоит за ними? Хоть один из вас попытался посчитать всех своих нынешних и прежних знакомых и сравнить полученное смехотворное число с тем, что услышал по телевизору, с пресловутыми шестью или двадцатью миллионами. Решим математическую задачу. Решение таких задач полезная штука: начинаешь видеть вещи в истинном свете и дисциплинируешь мозги. А порой эти упражнения оказываются и весьма поучительными. Итак, уделите мне внимание и запаситесь терпением. Я коснусь лишь двух пьес, в которых мне удалось сыграть роль, пускай совсем незначительную: войны с Советским Союзом и программы уничтожения, фигурировавшей в наших документах как "Окончательное решение еврейского вопроса" - Endlцsung der Judenfrage, если процитировать этот чудный эвфемизм. На Западном фронте потери всё-таки были относительно небольшие. Исходные данные у меня спорные, но не по моей вине: источники дают противоречивую информацию. Что до совокупных потерь советской стороны, я держусь традиционной цифры двадцать миллионов, объявленной в 1956 году Хрущевым, хотя Рейтлингер, известный английский ученый, настаивает на двенадцати миллионах, а по мнению Эриксона, не менее, если не более, авторитетного историка из Шотландии, двадцать шесть - это минимум. Таким образом, советские официальные данные близки к среднему арифметическому ( с погрешностью в миллион ). Потери немцев, только на территории СССР, сводятся - и здесь мы руководствуемся официальной и по-немецки точной статистикой - к 6 172 373 погибшим на Востоке с 22 июня 1941 года по 31 марта 1945-го, цифра, указанная в секретном рапорте ОКХ ( Главного командования сухопутных войск вермахта ), найденном после войны; сюда включены погибшие ( свыше миллиона ), раненые ( около четырёх миллионов ) и без вести пропавшие ( то есть погибшие плюс пленные плюс умершие в плену - около 1 288 000 ). Округлим количество погибших до двух миллионов, раненые нас в данном случае не интересуют, прибавим примерно пятьдесят тысяч погибших в Берлине с 1 апреля по 8 мая 1945-го и ещё миллион погибших при захвате Восточной Германии и связанных с ним перемещениях гражданского населения, в итоге получается приблизительно три миллиона. Что до евреев, тут мы можем выбирать: общепринятая цифра, немногие, кстати, знают, как она возникла, шесть миллионов погибших ( на Нюрнбергском процессе Хёттль ссылался на Эйхмана, однако Вислицени утверждал, что коллегам Эйхман говорил не о шести, а о пяти миллионах; сам же Эйхман, когда евреи получили возможность допросить его лично, заявил, что число погибших где-то между пятью и шестью, но, бесспорно, не меньше пяти миллионов ). Доктор Корхер в отчёте для рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера докладывал о почти двух миллионах на 31 декабря 1942 года, но когда мы беседовали с ним в 1943-м, признал, что цифры не совсем достоверные. Наконец, досточтимый профессор Хильберг, крупный специалист в этой области, которого нельзя заподозрить в предвзятости и тем паче в пронемецких взглядах, изложив серьёзные аргументы на девятнадцати страницах, приходит к цифре 5 100 000, в общем согласующейся с показателями покойного оберштурмбанфюрера Эйхмана. Итак, опираясь на данные профессора Хильберга, мы получим следующую картину:
Потери советской стороны: 20 миллионов
Потери немецкой стороны: 3 миллиона
Всего ( война на Восточном фронте ): 23 миллиона
Endlцsung: 5,1 миллиона
Итого: 26,6 миллиона, из которых 1,5 миллиона евреев являются частью общего количества погибших с советской стороны ( "Советским гражданам и военнопленным солдатам и офицерам Советской армии, расстрелянным немецко-фашистскими оккупантами", - сдержанно сообщает надпись на замечательном монументе в Киеве ).
Теперь займёмся математикой. Война с Советским Союзом официально длилась с 3 часов утра 22 июня 1941 года до 23 часов 01 минуты 8 мая 1945-го, то есть три года, десять месяцев, шестнадцать дней, двадцать часов и одну минуту. Или, по-другому, 46,5 месяцев. 202,42 недели. 1 417 дней. 34 004 часа, или 2 040 241 минуту ( с учётом дополнительной минуты ). Программа "Окончательное решение" осуществлялась в те же сроки: до того ни каких-либо решений, ни систематических мер не принималось, уничтожение евреев происходило от случая к случаю. А теперь давайте поиграем с цифрами: Германия теряла 64 516 человек ежемесячно, 14 821 еженедельно, 2 117 в день, 88 в час, 1,47 в минуту, и так в среднем каждую минуту каждого часа каждого дня каждой недели каждого месяца в течение трёх лет, десяти месяцев, шестнадцати дней, двадцати часов и одной минуты. Евреев, советских граждан, погибало около 109 677 в месяц, 25 195 в неделю, 3 599 в день, 150 в час, 2,5 в минуту за тот же период. С советской стороны - 430 108 в месяц, 98 804 в неделю, 14 114 в день или 9,8 в минуту за тот же период. Средние суммарные показатели в моей задаче таковы: 572 043 погибших в месяц, 131 410 в неделю, 18 772 в день, 782 в час и 13,04 в минуту каждого часа, каждого дня, каждой недели, каждого месяца периода, длившегося, напоминаю, три года, десять месяцев, шестнадцать дней, двадцать часов и одну минуту. И пусть те, кто смеялся по поводу дополнительной минуты, кому подобная дотошность показалась излишней, пусть они уяснят, что это означает приблизительно еще 13,04 погибших, и представят, если сумеют, как за одну минуту разом убивают тринадцать хорошо знакомых им человек. Кстати, можно вычислить интервал, с которым люди отправлялись на тот свет: в среднем один немец каждые 40,8 секунды, еврей каждые 24 секунды, большевик ( в общее число включены и советские евреи ) каждые 6,12 секунды, то есть примерно на каждые 4,6 секунды приходилась одна смерть, и так весь вышеобозначенный период. Теперь напрягите воображение и соотнесите эти цифры с реальностью. Возьмите наручные часы, отсчитывайте каждые 4,6 секунды по одному мертвецу ( или каждые 6,12 секунды, 24 или 40,8 секунды - как вам больше нравится ) и попытайтесь представить себе, как они ложатся перед вами - один, два, три убитых. Отличное упражнение для медитации, убедитесь сами."

8) Публицистика 1941-1945гг., Илья Эренбург.

Великую Отечественную войну невозможно представить без голоса Левитана, без симоновского "Жди меня", без Василия Тёркина, без "Тёмной ночи" Марка Бернеса и, конечно же, без публицистики Ильи Эренбурга. На протяжении четырёх лет Эренбург почти ежедневно писал свои грозные статьи, публикуя их в "Красной звезде", и за четыре года написал их свыше полутора тысячи. По воспоминаниям ветеранов, большинство прессы на фронте немедленно пускалось "в раскурку", и только статьи Эренбурга если не сохранялись, то прочитывались большинством личного состава. Как ни крути, а это форма народного признания.

Цитата:

"2 марта 1942 года.

Сегодня утром в Русаковской больнице мальчик Ваня Громов мне сказал: "Были у меня две руки, одну немцы отгрызли". Ваня из деревни Новинки. Его звали "Ваня золотые руки" — он искусно мастерил скворечники и гнул лыжи. Ему 15 лет. 19 ноября деревню заняли немцы. Ваню взяли в штаб, его допрашивали три офицера. Хотели узнать, кто из деревни ушёл к партизанам. Он молчал. По приказу офицера два солдата отвели мальчика в пустую избу, посадили на стол, ремнём прикрутили ноги к ножкам стола. Потом Ваню повалили на стол и привязали левую руку. Один солдат принёс пилу. Немцы отпилили Ване кисть левой руки.
Я видел двенадцатилетнюю Зою Феофистову. Из десяти пальцев на руках у неё остался один — остальные отвалились. Было 35 градусов мороза, когда Зою с матерью и братьями выгнали из избы. Немцы перед этим отняли у них все тёплые вещи. У Зои отняли и варежки. Она несла на руках трёхмесячного брата. Немцы стреляли. Мать несла двух мальчиков. Зоя говорит: "У меня камешки гремели в руках от мороза". Она боялась выронить брата. Немцы убили мать и двух детей. Младенец выпал из обмороженных рук Зои. У неё нет больше рук. У неё нет семьи. Она говорит: "Я бы их растерзала по пальчикам…"
В избу возле Истры заглянул немец. В избе было только четверо детей. Старшей Симе девять лет. Немец бросил в окно ручную гранату. Сестра Симы Оля шести лет с ампутированной ногой спрашивает доктора: "Тётенька, а нога у меня вырастет?"
Русаковская больница была и прежде больницей для детей. Там лечили больных корью, коклюшем. Теперь это хирургическая больница: двести двадцать детей, изувеченных немцами.
Так повсюду, где побывали немцы. В деревне Кадниково Ленинградской области в избе Сидорова спали 7 немецких солдат. Двухлетний ребёнок расплакался. Тогда один солдат застрелил ребенка.
В деревне Беглово немцы предложили населению немедленно очистить все избы. Васильева сказала, что она не может уйти — у нее 4 маленьких детей. Солдат застрелил двух детей и сказал через переводчика: "Теперь ты сможешь их унести".
В селе Овинище Калининской области немцы убили 26 детей, из них 5 грудных.
В деревне Пестово немцы пытали 13-летнего мальчика Колю Нилина: "Скажи, где прячутся партизаны?" Мальчик молчал. Немцы вырезали ему язык.
Я видел рисунки маленьких детей. На одном коробка с конфетами и пять крестов. Автор рисунка, девятилетняя девочка, рассказывает: "У немцев стояла коробка с конфетами. Женя взял одну конфету. Его убили. Убили маму, тётю Полю и Сашу. А у меня только нога сломанная…" Мальчик шести лет нарисовал, как немцы кидают ребенка в печь: "Я видел".
В Керчи оккупанты приказали родителям отправить детей в школу. Дети ушли с тетрадями и книжками. Домой они не вернулись. В противотанковом рву возле города нашли 245 трупов школьников.
Разрушены или сожжены ясли, школы, детские дома. Вот цифры по Московской области. Немцы побывали здесь в 23 районах. До оккупации было 1220 школ. Из них осталось 294. Из 50 детских садов осталось 22. Было 14 детских домов, все разрушены. Ущерб, нанесённый школьному делу, только в этом небольшом отрезке земли превосходит 60 миллионов рублей.
Сотни тысяч детей остались без крова. С каждым днем растёт число сирот. Законы войны суровы: чтобы спасти всех людей России, государство должно в первую очередь думать о фронте. Однако государство окружает заботой бездомных детей и сирот. И на помощь государству приходят граждане.
В конце декабря работница завода "Богатырь" Овчинникова первая вызвалась усыновить сироту. Муж Овчинниковой на фронте, у неё дома трое детей. Она сказала: "Накормлю и четвёртого». Четырехлетняя Валя нашла материнскую любовь и уют.
Примеру Овчинниковой уже последовали десятки тысяч людей. Вот письмо младшего лейтенанта Руднева. Его семья в Донбассе на оккупированной немцами территории. Руднев не знает, живы ли его дети, но он предлагает высылать свой аттестат — 200 рублей тем, кто будет содержать усыновлённого им мальчика. Он пишет: "Если мои выживут, мальчишка найдёт себе в моей жене хорошую мать. Если они погибли, я сам его воспитаю".
Я встретил девятнадцатилетнюю Мартынову. Она ждёт ребенка. Её муж на фронте. Она пришла, просит, чтобы ей дали сиротку: "Когда муж вернётся с войны, он найдёт двух детей…"
Из Дербента, из далёкого Дагестана прачка Чинарова просит дать ей ребёнка. Она согласна приехать за ним. Таких писем ежедневно сотни изо всех углов России.
На фронте молодой боец спросил меня: "Как усыновить сироту?" Это большое народное движение. Оно ещё раз показывает, до чего сплотилась, срослась наша страна. Нелегко теперь живётся людям, тесно в городах, приходится от многого отказываться, но для ребёнка, для чужого, нет, для своего — советского — всегда найдётся и кусок хлеба, и крыша, и материнская ласка."

9) "Война на уничтожение", Егор Яковлев.

Последняя книга в моём списке, принадлежащая перу замечательного современного историка Егора Яковлева, которого многие знают по интересным лекциям на YouTube, во многом схожа с книгой Александря Дюкова. Но, несмотря на схожесть концепций, эта книга добавляет немало новых штрихов к коллективному портрету фашистских захватчиков.

Цитата:

"Почти за два месяца до начала агрессии против СССР, 30 марта 1941 года, Адольф Гитлер лично обозначил отличие будущей войны на Востоке от кампаний на Западе. Схватка с Советским Союзом, сказал он, будет "войной на уничтожение". Беспристрастный взгляд на директивные документы, подготовленные нацистскими службами для ведения этой "вернихтунгсриг" ( с нем. – войны на уничтожение ), позволяет безошибочно определить её основные цели.
Речь шла не только об уничтожении коммунизма, истреблении комиссаров и коммунистической интеллигенции, но и об исполнении давней мечты фюрера – завоевании жизненного пространства "немецким мечом для немецкого плуга". Эта задача была озвучена ещё в "Майн Кампф", и лидер нацистов раз за разом декларировал её уже в статусе вождя германского народа. Так, едва приступив к обязанностям рейхсканцлера, Гитлер поднял эту тему, выступая перед командованием армии и флота на квартире генерала Хаммерштейна-Экворда 3 февраля 1933 года. Одной из вероятных и более того – желанных перспектив применения политической власти он назвал завоевание Lebensraum ( с нем. – жизненного пространства ) на Востоке и его "безжалостную германизацию". 18 августа 1935 года министр пропаганды Йозеф Геббельс отметил в дневнике, что фюрер настроен на вечный союз с Англией, и сделал многозначительную приписку: "Зато расширение на Востоке". Насколько широко Гитлер трактовал понятие "Восток", видно из его публичного заявления 1936 года о том, что "если Урал с его неизмеримыми сырьевыми ресурсами, Сибирь с её богатыми лесами и Украина с её необъятными полями окажутся в руках Германии, то Германия, ведомая национал-социалистами, ни в чём не будет знать недостатка". Эти аппетиты до поры ограничивались военными, экономическими и политическими возможностями рейха.
Однако после Мюнхенского соглашения и захвата Чехословакии предпосылки к осуществлению планов Гитлера уже сложились. Новые исследования показывают, что в 1939 году военное командование Германии всерьёз прорабатывало вопрос о подчинении европейской части СССР германской власти. В частности, историки располагают малоизвестным планом командующего группой ВМС "Восток" генерал-адмирала Конрада Альбрехта, составленного в апреле 1939 года. Хотя этот документ в основной части касался боевых действий против России лишь на Балтике, в его преамбуле развёрнуто говорилось о целях будущей войны.

"Наивысшая цель германской политики видится в том, чтобы охватить всю Европу от западных границ Германии до европейской части России включительно и подчинить её военному и экономическому руководству держав Оси. Такая Центральная и Восточная Европа будет достаточно сильной, чтобы в ходе войны полностью обеспечить себя продовольствием и обороняться собственными силами и средствами, отказавшись от сырьевых ресурсов других континентов… Постановка политической цели с направлением главного удара на Восток может быть реализована только в отношении России; будет ли она большевистской или авторитарной, не играет никакой роли, так как от неё Германии нужны только территория и сырьё".

Последние слова особенно красноречивы. Становится ясно, что ликвидация большевизма, при всей ненависти к нему, рассматривалась как задача более низкого порядка по сравнению с захватом русских земель и ресурсов. 6 июля 1940 года фюрер сказал сподвижникам относительно будущего освоения восточных просторов: "Основной принцип заключается в том, чтобы этот пирог разделить наиболее сподручным способом, для того чтобы мы могли, во-первых, им владеть, во-вторых, им управлять и, в-третьих, его эксплуатировать".
Для наиболее вдумчивых современников гитлеровские планы подчинения и колонизации России были секретом Полишинеля. Генерал Деникин, наблюдая, как рейх открыто поощряет украинских националистов, ещё в 1938 году резко и точно определил цели такой поддержки: "…Это не освобождение, а поход на Россию, на раздел её, на порабощение нашего Юга силою, толкающего две ветви русского народа не против большевизма, а друг против друга, на междоусобие и братоубийство; чтобы по завершении этого каинова дела на развалинах и Великой и Малой России диктовать свою волю".
Верным можно считать позднейший вердикт эмигрантского философа Ивана Ильина, которого никак нельзя заподозрить в просоветской пропаганде: "Коммунизм в России был для них [ нацистов ] только предлогом, чтобы оправдать перед другими народами и перед историей свою жажду завоевания".
Таким образом, глубинной целью "войны на уничтожение" нацистам виделась окончательная ликвидация государственного суверенитета любого воплощения России над европейской частью её территории. Далее предстояла та самая "беспощадная германизация", о которой фюрер грезил ещё в год своего прихода к власти. Впрочем, уже в ходе самой войны должно было начаться немедленное изъятие природных богатств lebensraum в пользу рейха. Герман Геринг, которому предстояло руководить этим процессом в качестве шефа экономического штаба "Восток" говорил об этом по-солдатски прямо: "Я намереваюсь грабить, и грабить эффективно. Всё, что может быть пригодно для немцев на Востоке, должно быть молниеносно извлечено и доставлено в Германию".
Следующий шаг, который явно просматривается в подготовительных директивах рейха, это эксплуатация новоприобретённых территорий. В качестве рабочей силы, во всяком случае на первом этапе, планировалось привлекать коренное население, чьё место в новой системе демонстрирует инструкция для колониальных руководителей, написанная статс-секретарем министерства сельского хозяйства и продовольствия Гербертом Бакке 1 июня 1941 года:

"Мы не хотим обращать русских на путь национал-социализма, мы хотим только сделать их орудием в наших руках. Вы должны покорить молодёжь, указывая ей её задачи, энергично взяться за неё и беспощадно наказывать, если она саботирует или не выполняет этих задач…
Русские всегда хотят оставаться массой, которой правят. Так они воспримут и приход немцев, ибо этот приход отвечает их желанию: "…приходите и владейте нами".
Никаких объяснений и обоснований, пусть русские видят в вас руководителей.
По отношению к русским следует настаивать даже на ошибке, допущенной немцем.
Нищета, голод и лишения – удел русского человека в течение многих столетий. Его желудок переварит всё, поэтому никакого ложного сочувствия к нему.
Исходя из своего многовекового опыта, русский видит в немце существо более высокого порядка. Заботьтесь о том, чтобы этот престиж немцев сохранялся".

В реальности нацисты сами видели в себе существ более высокого порядка и пытались убедить в этом других. Такое самомнение, возведённое национал-социализмом в высшую добродетель, проистекало из стародавнего "колониального комплекса" Германии. Германская империя появилась на карте Европы только в 1871 году, а первыми колониями обзавелась лишь в 80-х годах XIX века, когда мир в общем и целом был поделён и успешно освоен. Берлин никогда не имел своей Индии, Мексики или Калифорнии, а то немногое, что удалось приобрести к Первой мировой, оказалось быстро утрачено в ходе боевых действий. Неудачи прошлых лет не давали покоя не только членам НСДАП, но и деловым элитам, которые поддержали Гитлера: захват России виделся им долгожданным прорывом к будущему могуществу по примеру Великобритании. И Бакке, и фюрер, и сотни других немецких бонз мыслили стереотипами классической колониальной парадигмы, в которой "цивилизованное человечество", или, говоря по-нацистски, высшая раса обладает естественным правом господства над туземными дикарями. Это не исключало привлечения одних аборигенов для истребления других, но выполнение чёрной работы не делало их равными "европейцу". Характерные нотки звучат в докладной командующего 2-й танковой армии генерала Рудольфа Шмидта о действиях коллаборационистской 29-й гренадерской дивизии СС "Рона" (21-й русской2): "Благодаря успешному развёртыванию русских войск под руководством Каминского стало возможно не привлекать новых немецких подразделений и сохранять германскую кровь в борьбе с партизанами".
Однако нацисты собирались не только эксплуатировать территорию СССР, но и разместить на ней миллионы германских колонистов. Таким образом, перед рейхом с самого начала стоял вопрос: как поступить с коренными жителями, которые издавна живут на этой земле? Потенциальных батраков предполагалось переселять в менее комфортные для проживания районы, однако потребности германцев в рабочей силе были ограниченны, и со всей неизбежностью вставал другой вопрос: что делать с остальными? По словам антрополога Патрика Вульфа, "от обсуждения поселенческого колониализма не так далеко до вопроса о геноциде. Земля – это жизнь, или во всяком случае она необходима для жизни". Американский историк Роксана Данбар-Ортиз, которая цитирует эти слова в весьма интересной статье о покорении Северной Америки, развивает его мысль: "Люди не отдают свои земли, ресурсы, детей и будущее без боя, и эта борьба порождает насилие. Используя жестокость для достижения своих экспансионистских целей, колониальный режим превращает насилие в закон. Представление, что конфликт “поселенец – абориген” является результатом культурных различий или недопонимания или что насилие колонизаторов и колонизируемых – это одно и то же, размывает исторические процессы. Евро-американский колониализм, аспект экономической глобализации капитализма, с самого начала имел тенденцию к геноциду". Эта тенденция и проявилась в том, что Гитлер спланировал против СССР войну, в которой "жестокость будет благом для будущего".
Несмотря на огромное число современных работ, посвящённых Великой Отечественной войне, в российском обществе нет ясного понимания, что со стороны национал-социалистической Германии с её расовой теорией она представлялась колониальной войной, которая ведётся не против равного, а против "туземного", низшего народа. Внести некоторую определённость в этот вопрос призвана данная книга."