Памяти Бориса Алексеевича Чичибабина

Завтра, 9 января, исполнится 95 лет со дня рождения одного из моих любимых русских советских поэтов - Бориса Алексеевича Чичибабина.
Не сказать, что его биография насыщена событиями: родился в семье военнослужащего, в городе Кременчуге, что на Украине, в детстве жил в Кировограде, потом на Харьковщине, в 1940 году окончил школу, в 1942-м был призван, служил в авиационных частях Закавказского фронта до окончания войны.
После демобилизации поступил в Харьковский университет на филологический факультет и уже в 1946-м году был арестован. "За антисоветскую агитацию", как это сказано в приговоре, осуждён на пять лет, - срок по тем временам довольно вегетарианский. Полностью отбыл свой срок в Вятлаге и вышел ещё при жизни Сталина в 1951-м.
Потом следует долгий период мыканий бывшего заключённого, но стараниями друзей в 1963 году в Москве выходит первая книга стихов Чичибабина, которую сам автор не очень жаловал. В 1966 году Бориса Алексеевича принимают в Союз писателей СССР. В 1973 году его оттуда исключают, обвиняя то ли в "украинском национализме", то ли в "сионизме".
Снова следует долгий период мыканий, служба в трамвайно-троллейбусном управлении, работа кладовщиком и рабочим склада.
В период "перестройки" поэта восстановили в Союзе писателей, снова начали печатать, брать немногочисленные интервью, даже сняли документальный фильм. В 1994 году поэт скончался.
В Харькове названа улица его именем, на доме, в котором жил поэт, установлена мемориальная доска, в Харькове ежегодно проводятся Чичибабинские поэтические чтения.
Борис Алексеевич прожил жизнь кроткую, смиренную и достойную. Был он человеком, несомненно, религиозным, хотя ни к какой конфессии не принадлежал и в одном из своих последних немногочисленных интервью говорил:

"Считаю себя человеком религиозным, но не принадлежащим церкви.
...
Почему между мной и Богом должен обязательно стоять священник? Всё это противоречит моему религиозному чувству и, более того, - учению Христа. Помните, что он говорил, - где сойдутся двое или трое во имя Моё, там и церковь, там и Бог. Я убеждён, что между человеком и Богом не нужны посредники. И не нужно молиться скопом, потому что обращение к Богу - это нечто интимное, индивидуальное, целомудренное. Когда я слышу о соборности, то всегда думаю: а где граница между ней и стадностью, между собором и скопом, толпой черни? Вполне возможно, что я ошибаюсь, ибо пути Господни неисповедимы, но мне было бы тяжело общаться с Богом на людях.
- Означает ли это, что вы противник церкви?
- Я русский человек и более или менее знаком только с православной церковью и поэтому говорить могу лишь о ней. Если отвечать однозначно, то пожалуйте: русскую православную церковь я не люблю.
...
Наша церковь несёт на себе печать греха, она запятнала себя и в прошлом, и в настоящем. Православие давно - отнюдь не сейчас - слилось с государством. Уже во время складывания Московской державы и особенно в петровский период оно стало на путь сотрудничества с власть предержащими, превратившись в одну из государственных структур.<...> Да и в наши дни я не вижу поводов для умиления, наблюдая, как всевозможные мероприятия вместо пения "Интернационала" открываются церковной службой. У меня весь этот маскарад вызывает лишь насмешливое, даже гадкое какое-то чувство. Это скверно, это совсем не религиозно."

Сейчас, когда происходят известные события на Украине, связанные с расколом православной церкви, слова Бориса Алексеевича, поэта, органически связанного как и с Россией, так и с Украиной, звучат очень актуально.
Как мне кажется, эта внеконфессиональная религиозность, эти глубокие искренние представления о добре и зле, о вечном и сиюминутном, составляли стержень мировоззрения Бориса Алексеевича, позволяли ему не кривить душой в угоду политической конъюктуре, наделяли его удивительной внутренней свободой, свободой духа и независимостью в суждениях. Убеждённый антисталинист, он, тем не менее, один из немногих, публично сожалел о распаде СССР, считал Ленина далеко неоднозначной исторической фигурой, считал, что идея социализма, идея социальной справедливости будет существовать, покуда живо человечество. Так, в своих "Мыслях о главном" Чичибабин писал:

"Для нас сегодня что Сталин, что Ленин, что Маркс - во всех них мы видим виновников нашей русской беды. Вряд ли это может быть правдой. Мы и в слове "социализм" не слышим сейчас ничего хорошего, а между тем идеи социализма, идеи социальной справедливости будут жить на земле, пока живо человечество, это и Бердяев знал. Но только Ленин, по-моему, был ещё и очень русский человек, очень русский путаник, и хотя и считал себя марксистом, но и социализм у него был не марксовый, а очень русский. В душе Ленина вполне по-русски попыталось совместиться несоединимое - русский бунт и русский порядок, великий революционер и великий государственник, что-то от Разина и что-то от Петра.
...
Так же, как от Ленина, сейчас мы с обоих краёв, и правые, и левые, в один голос отрекаемся от Октябрьской революции. Дескать, революция эта в историю нашу попала случайно, по ошибке, и хорошо бы эти страницы из истории выдрать, как будто их и в помине не было, да и не народная это революция, а историческое недоразумение и преступление, переворот, сотворённый кучкой злоумышленников, преимущественно нерусского происхождения. Да чушь всё это! Великая русская революция вовсе не начинается, и не кончается, и не исчерпывается октябрьским переворотом, который, может быть, и был осуществлением заговора, кстати, довольно бескровным. Но не могла кучка злоумышленников всю Россию всколыхнуть: от брошенных солдатами окопов на Западе до самых глухих и отдалённых окраин, до самого Тихого океана. Значит, накапливались непростимые народные обиды, чтобы разом прорваться в великую и страшную четырёхлетнюю братоубийственную войну. Тому и свидетель есть непогрешимый и неподкупный, которому невозможно не верить,— великая русская литература. Или уже не слышим Некрасова? Не слышим Щедрина? А если, повинуясь времени и моде, мы этих "смутьянов" уже отлучили от русского гражданства, изъяли из наследия нашего, то что ж — и великого Толстого не слышим, кого слышал весь мир? И Достоевского не слышим, которого сейчас сами на каждом шагу поминаем? Вспомним, перечитаем в "Карамазовых" разговор в трактире Ивана с Алёшей, историю про то, как крепостного ребенка помещик собаками затравил. Вот они — причины и истоки революции нашей. Перечитаем Александра Блока, самого чуткого, самого искреннего, самого прозорливого русского поэта XX века, стихи его из третьего тома — о "Страшном мире", о "Возмездии" — и его статьи того времени. Или и Блоку не верим? Тогда перечитаем Бунина, ненавидящего революцию,— знаменитую "Деревню". Ведь очевидно же, что всё в России шло и вело к революции, и не только с начала века, но и гораздо раньше, что не могла она не разразиться, не свершиться в этой стране, в нашей многогрешной России, и именно такой — великой, грозной, кровавой, стократным "бессмысленным и беспощадным" повторением разинщины и пугачёвщины. Сегодня уже невозможно славить революцию, прощать ей её преступления не в человеческих силах. Когда читаешь о всех ужасах "красного террора", да и белого тоже, когда пробуешь представить, как живых людей в землю зарывали, как живых в паровозные топки бросали, как живых пилами распиливали, кажется, с ума сойдёшь, сердце не выдержит — разорвётся или остановится. Конечно, "не приведи Бог" — не с Пушкиным же спорить,— конечно же, великое преступление и великий грех. Но ведь и великая трагедия, великая кара, великое возмездие тем, против кого она была направлена и кто в ней повинен, как предсказывала и предупреждала русская литература, как понимал всё тот же Бердяев, по крайней мере, ничуть не меньше тех, кто её осуществлял. И недаром же Пушкин во всей русской истории, наряду со всегда привлекавшим его Петром, больше всего как раз и интересовался Разиным да Пугачёвым."

Поэт глубоко переживал за судьбу России и Украины, осуждал рост националистических настроений в бывших союзных республиках. Вот как о последних днях Бориса Алексеевича пишет его горячо и верно любимая жена Лилия Карась-Чичибабина:

"По возвращению в Харьков, почти месяц промучился Борис Алексеевич: нашли у него сильное затемнение в лёгких. В таких случаях говорят, что конец предрешён. Сразило его известие о вводе Российских войск в Чечню.
В последнем стихотворении "Исповедным стихом не украшен..." он пережил трагедию, которую влечёт за собой война:

...Вся-то жизнь наша в смуте и страхе
и, военным железом звеня,
не в Абхазии, так в Карабахе
каждый день убивают меня"

Борис Алексеевич Чичибабин понимал свою поэзию как служение Богу:

"И зачем поэт, зачем стихи, если они не о Главном, если после них в мире не прибавится хоть на капельку доброты и любви, а жизнь не станет хоть чуть-чуть одухотворённее и гармоничнее?"

Как мне кажется, Борис Алексеевич писал именно такие стихи.

***

Меня одолевает острое
и давящее чувство осени.
Живу на даче, как на острове,
и все друзья меня забросили.

Ни с кем не пью, не философствую,
забыл и знать, как сердце влюбчиво.
Долбаю землю пересохшую
да перечитываю Тютчева.

В слепую глубь ломлюсь напористо
и не тужу о вдохновении,
а по утрам трясусь на поезде
служить в трамвайном управлении.

В обед слоняюсь по базарам,
где жмот зовёт меня папашей,
и весь мой мир засыпан жаром
и золотом листвы опавшей…

Не вижу снов, не слышу зова,
и будням я не вождь, а данник.
Как на себя, гляжу на дальних,
а на себя — как на чужого.

С меня, как с гаврика на следствии,
слетает позы позолота.
Никто — ни завтра, ни впоследствии
не постучит в мои ворота.

Я — просто я. А был, наверное,
как все, придуман ненароком.
Всё тише, всё обыкновеннее
я разговариваю с Богом.

***

Мне снится грусти неземной
язык безустный,
и я ни капли не больной,
а просто грустный.

Не отстраняясь, не боясь,
не мучась ролью,
тоска вселенская слилась
с душевной болью.

Среди иных забот и дел
на тверди серой
я в должный час переболел
мечтой и верой.

Не созерцатель, не злодей,
не нехристь всё же,
я не могу любить людей,
прости мне, Боже!

Припав к незримому плечу
ночами злыми,
ничем на свете не хочу
делиться с ними.

Гордыни нет в моих словах —
какая гордость? —
лишь одиночество и страх,
под ними горблюсь.

Душа с землёй своё родство
забыть готова,
затем что нету ничего
на ней святого.

Как мало в жизни светлых дней,
как чёрных много!
Я не могу любить людей,
распявших Бога.

Да смерть — и та — нейдёт им впрок,
лишь мясо в яму, —
кто небо нежное обрёк
алчбе и сраму.

Покуда смертию не стёр
следы от терний,
мне ближе братьев и сестёр
мой лес вечерний.

Есть даже и у дикарей
тоска и память.
Скорей бы, Господи, скорей
в безбольность кануть.

Скорей бы, Господи, скорей
от зла и фальши,
от узнаваний и скорбей
отплыть подальше!..

***

Я почуял беду и проснулся от горя и смуты,
и заплакал о тех, перед кем в неизвестном долгу, —
и не знаю, как быть, и как годы проходят минуты…
Ах, родные, родные, ну чем я вам всем помогу?

Хоть бы чуда занять у певучих и влюбчивых клавиш,
но не помнит уроков дурная моя голова,
а слова — мы ж не дети, — словами беды не убавишь,
больше тысячи лет, как не Бог нам диктует слова.

О как мучает мозг бытия неразумного скрежет,
как смертельно сосёт пустота вседержавных высот.
Век растленен и зол. И ничто на земле не утешит.
Бог не дрогнет на зов. И ничто в небесах не спасёт.

И меня обижали — безвинно, взахлёб, не однажды,
и в моем черепке всем скорбям чернота возжена,
но дано вместо счастья мученье таинственной жажды,
и прозренье берёз, и склонённых небес тишина.

И спасибо животным, деревьям, цветам и колосьям,
и смиренному Баху, чтоб нам через терньи за ним, —
и прощенье врагам, не затем, чтобы сладко спалось им,
а чтоб стать хоть на миг нам свободней и легче самим.

Ещё могут сто раз на позор и на ужас обречь нас,
но, чтоб крохотный светик в потёмках сердец не потух,
нам даёт свой венок — ничего не поделаешь — Вечность
и всё дальше ведёт — ничего не поделаешь — Дух.