ПОСИДЕЛИ, В ОБЩЕМ-ТО, ДУШЕВНО
Сербская тетрадь
– Он пидарас, тот – пидарас!
А я, прости, рабочий класс...
(Белград. Бар отеля «Royal», 2 часа ночи)
Посидели, в общем-то, душевно.
Не Есенин я и не кудряв,
И стихи свои читаю скверно,
Но ребят я здорово напряг.
Поначалу как-то попритихли,
Оглянулись даже пару раз...
Мол, пасут не наши ли? не их ли?
Это что за русский... Фантомас?
День вчерашний – жив-здоров и дорог.
Тем она, история, ценней,
Что заклятый недобитый ворог
Из бутылки отхлебнул твоей.
В них осталась классовая чуйка,
Но уже сидим, как в гараже...
В пиво льётся огненная струйка,
Из двоих один настороже.
Он уйдёт, а тот второй (что Миша)
Говорит: «Гори оно огнём!..»
И ко мне подтянется поближе,
И потом мы душу отведём.
– Что ж ты, мастер золотые руки,
Как все мы, в таком сидишь дерьме?
– Так-то так... они, конечно, суки,
Но в Белграде ж, не на Колыме!
И потом... Володя пел Высоцкий:
«Буйных мало – нету вожаков...»
Вова с Димой, что живут по-конски,
Продали российских мужиков!
Мне уже до пенсии немного:
Я почти элита, вашу мать!..
А потом сказал: «Я верю в Бога,
Будет мне не стыдно помирать».
Я прочёл ему, под настроенье,
Что-то и поймал себя на том –
Северянин, Чёрный и Есенин
За соседним слушают столом.
Дело к ночи, все уже устали,
Десять евро – это не вопрос.
Он сказал, прощаясь:
– Нужен Сталин.
Весь народ до Сталина дорос.
Декабрь 2012 г.
Посидели, в общем-то, душевно
© Copyright: Валерий Новоскольцев, 2018
Свидетельство о публикации №118122505907
Свидетельство о публикации №118122505907
Рецензии
Тяжелее платины
——
Сумочка Мик. С.,
mms
-
Стихийный богатырь, герой древнерусских былин не подымет маленькой «перемётной сумочки», в которой заключена тяжесть мира, бремя земли.
Слезает Святогор с добра коня,
Ухватил он сумочку обема рукама,
Поднял сумочку повыше колен:
И по колено Святогор в земле угряз,
А по белу лицу – не слёзы, а кровь течёт…
Тяжесть мира не может поднять один народ, как бы он ни был силён. Древний богатырь всё глубже и глубже будет уходить в землю, удручённый стихийной силой, если, наконец, не признает, что есть и другая высшая сила, кроме той, в которую он до сих пор верил.
(с)
-
Надев Арбенину браслет,
Погасим свет.
К слову:
Аrbennig (валл.) – исключительный, нет,
особенный тов.
Эрев,
Молния посветит…)
-
Сеятель
-
Erebus, а может быть – Αρέθας,
Агрик или Al-Harith…)
К примеру: -рб (уч.), -рп (цел.), -рт (ратн., орат.) – имеет древние корни; восходит к многоплановым мистериям с мечом и плугом (царственного Сеятеля).
——
Тяжелы твои, Венеция, уборы,
В кипарисных рамах зеркала.
Воздух твой гранёный.
В спальне тают горы
Голубого дряхлого стекла.
О. Мандельштам
-
См. 5 гл., конечно
Марина Сергеева-Новоскольцева 20.05.2026 01:38 • Заявить о нарушении
——
Сумочка Мик. С.,
mms
-
Стихийный богатырь, герой древнерусских былин не подымет маленькой «перемётной сумочки», в которой заключена тяжесть мира, бремя земли.
Слезает Святогор с добра коня,
Ухватил он сумочку обема рукама,
Поднял сумочку повыше колен:
И по колено Святогор в земле угряз,
А по белу лицу – не слёзы, а кровь течёт…
Тяжесть мира не может поднять один народ, как бы он ни был силён. Древний богатырь всё глубже и глубже будет уходить в землю, удручённый стихийной силой, если, наконец, не признает, что есть и другая высшая сила, кроме той, в которую он до сих пор верил.
(с)
-
Надев Арбенину браслет,
Погасим свет.
К слову:
Аrbennig (валл.) – исключительный, нет,
особенный тов.
Эрев,
Молния посветит…)
-
Сеятель
-
Erebus, а может быть – Αρέθας,
Агрик или Al-Harith…)
К примеру: -рб (уч.), -рп (цел.), -рт (ратн., орат.) – имеет древние корни; восходит к многоплановым мистериям с мечом и плугом (царственного Сеятеля).
——
Тяжелы твои, Венеция, уборы,
В кипарисных рамах зеркала.
Воздух твой гранёный.
В спальне тают горы
Голубого дряхлого стекла.
О. Мандельштам
-
См. 5 гл., конечно
Марина Сергеева-Новоскольцева 20.05.2026 01:38 • Заявить о нарушении
Как алмаз, который крепче камня, сделал Я чело твое; не бойся их и не страшись перед лицем их, ибо они мятежный дом.
Благословенна слава Господа от места своего!
(с)
Марина Сергеева-Новоскольцева 20.05.2026 01:42 Заявить о нарушении
Благословенна слава Господа от места своего!
(с)
Марина Сергеева-Новоскольцева 20.05.2026 01:42 Заявить о нарушении
Повторим:
-
Слепцу ли рассуждать о свете, гордецу – о смирении, самолюбцу – о жертвенности?
Ненависти – о любви,
младенчеству – о совершенстве?
-
Гордец мечтает быть на всяком месте, кроме своего. Страдает. Никогда не мирен.
—
М.
Марина Сергеева-Новоскольцева 20.05.2026 13:36 Заявить о нарушении
-
Слепцу ли рассуждать о свете, гордецу – о смирении, самолюбцу – о жертвенности?
Ненависти – о любви,
младенчеству – о совершенстве?
-
Гордец мечтает быть на всяком месте, кроме своего. Страдает. Никогда не мирен.
—
М.
Марина Сергеева-Новоскольцева 20.05.2026 13:36 Заявить о нарушении
Сколько же вас здесь…
Огонь.
-
Из жития св. Конона Исаврийского:
…
Бес извнутри воззвал к святому, прося его, дабы он разрешил ему выйти невидимо, чтобы люди не видали его мерзкого образа. Но святой с угрозой повелел ему явиться пред всеми. Тогда бес на глазах у всего народа вышел из пещеры, в виде страшной трясущейся женщины. Святой, запретив бесу причинять кому-либо вред, отослал его в геенну.
Тотчас бес сделался невидим, а весь народ воскликнул:
– Велик Бог Конона!
Марина Сергеева-Новоскольцева 21.05.2026 23:44 Заявить о нарушении
Огонь.
-
Из жития св. Конона Исаврийского:
…
Бес извнутри воззвал к святому, прося его, дабы он разрешил ему выйти невидимо, чтобы люди не видали его мерзкого образа. Но святой с угрозой повелел ему явиться пред всеми. Тогда бес на глазах у всего народа вышел из пещеры, в виде страшной трясущейся женщины. Святой, запретив бесу причинять кому-либо вред, отослал его в геенну.
Тотчас бес сделался невидим, а весь народ воскликнул:
– Велик Бог Конона!
Марина Сергеева-Новоскольцева 21.05.2026 23:44 Заявить о нарушении
Евгений Карасёв
-
БЕРЁЗА
-
В старом Затьмачье, в Твери, а вернее,
на Русской возвышенности
есть берёза – тихая, словно лампады свеченье.
Тюрьмы, лагеря пройдя, – как к Всевышнему,
я прихожу к ней и прошу прощенья…
Перед самой войной её,
ещё прутик гибкий,
посадил дядя Коля,
отец моего лучшего друга.
На начавшемся вскоре побоище
дядя Коля сгибнул,
как и мой отец, и другие батьки в округе.
А берёза осталась.
Лучший друг мой Володька,
я и уличные мальчишки,
прозванные шпаною, –
мы её поливали водой из колодца,
а зимой утепляли кошмою.
Мать Володьки, добрейшая тётя Настя,
работала на ткацкой фабрике, вздымавшейся
над окрестными крышами высоченной
трубой охряной.
То ль оговорили ткачиху, то ли ляпнула
в сердцах против власти,
но однажды её увезли под охраной.
Как сейчас, в памяти: упирающаяся,
в каком-то отчаянном душевном
движенье,
она крикнула, конвоиров ногтями скребя:
– Сыночек! Володя! Ты папкино
продолженье!
Слушайся бабушку! Береги себя!.. –
Володька стоял, вцепившись в меня,
ребячьего предводителя,
будто я, всегда находчивый, дерзкий,
мог что-то поделать с вооружёнными
блюстителями,
увозившими его мать
и наше детство.
В школе по поводу ареста устроили
разборку вящую –
преподаватель истории витийствовал
о враге классовом.
Я сидел и дергался: если ты друг настоящий,
жахни по парте и выйди из класса.
Но я сопел и молчал как рыба,
глазами стыдливо хлопая.
А утром волосы встали дыбом –
Володька застрелился из пистолета,
найденного нами в окопах.
Помню день похорон, дождливый, зябкий,
маленький гроб на дрогах плоских.
Обезумевшую от горя бабку
и исходящую слезами берёзку.
Именно в ту ледниковую пору
я бросил школу и бежал из дома –
всё омерзело, обрыдло.
Я стал воровать, считая, что воры
одни не согласны с паскудным миром.
Остальные – быдло.
…Я прихожу к белоствольной рано, –
стою, разделяя её неизбывную грусть.
А рядом уже громыхают краны,
и я за берёзу опять боюсь.
Валерий Новоскольцев 22.05.2026 17:39 Заявить о нарушении
-
БЕРЁЗА
-
В старом Затьмачье, в Твери, а вернее,
на Русской возвышенности
есть берёза – тихая, словно лампады свеченье.
Тюрьмы, лагеря пройдя, – как к Всевышнему,
я прихожу к ней и прошу прощенья…
Перед самой войной её,
ещё прутик гибкий,
посадил дядя Коля,
отец моего лучшего друга.
На начавшемся вскоре побоище
дядя Коля сгибнул,
как и мой отец, и другие батьки в округе.
А берёза осталась.
Лучший друг мой Володька,
я и уличные мальчишки,
прозванные шпаною, –
мы её поливали водой из колодца,
а зимой утепляли кошмою.
Мать Володьки, добрейшая тётя Настя,
работала на ткацкой фабрике, вздымавшейся
над окрестными крышами высоченной
трубой охряной.
То ль оговорили ткачиху, то ли ляпнула
в сердцах против власти,
но однажды её увезли под охраной.
Как сейчас, в памяти: упирающаяся,
в каком-то отчаянном душевном
движенье,
она крикнула, конвоиров ногтями скребя:
– Сыночек! Володя! Ты папкино
продолженье!
Слушайся бабушку! Береги себя!.. –
Володька стоял, вцепившись в меня,
ребячьего предводителя,
будто я, всегда находчивый, дерзкий,
мог что-то поделать с вооружёнными
блюстителями,
увозившими его мать
и наше детство.
В школе по поводу ареста устроили
разборку вящую –
преподаватель истории витийствовал
о враге классовом.
Я сидел и дергался: если ты друг настоящий,
жахни по парте и выйди из класса.
Но я сопел и молчал как рыба,
глазами стыдливо хлопая.
А утром волосы встали дыбом –
Володька застрелился из пистолета,
найденного нами в окопах.
Помню день похорон, дождливый, зябкий,
маленький гроб на дрогах плоских.
Обезумевшую от горя бабку
и исходящую слезами берёзку.
Именно в ту ледниковую пору
я бросил школу и бежал из дома –
всё омерзело, обрыдло.
Я стал воровать, считая, что воры
одни не согласны с паскудным миром.
Остальные – быдло.
…Я прихожу к белоствольной рано, –
стою, разделяя её неизбывную грусть.
А рядом уже громыхают краны,
и я за берёзу опять боюсь.
Валерий Новоскольцев 22.05.2026 17:39 Заявить о нарушении
Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания…
Иоанн 8:6
-
Страшный сон приснился Раскольникову.
-
Приснилось ему его детство, еще в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с своим отцом за городом. Время серенькое, день удушливый, местность совершенно такая же, как уцелела в его памяти: даже в памяти его она гораздо более изгладилась, чем представлялась теперь во сне. Городок стоит открыто, как на ладони, кругом ни ветлы; где-то очень далеко, на самом краю неба, чернеется лесок. В нескольких шагах от последнего городского огорода стоит кабак, большой кабак, всегда производивший на него неприятнейшее впечатление и даже страх, когда он проходил мимо его, гуляя с отцом. Там всегда была такая толпа, так орали, хохотали, ругались, так безобразно и сипло пели и так часто дрались; кругом кабака шлялись всегда такие пьяные и страшные рожи... Встречаясь с ними, он тесно прижимался к отцу и весь дрожал. Возле кабака дорога, проселок, всегда пыльная, и пыль на ней всегда такая черная. Идет она, извиваясь, далее и шагах в трехстах огибает вправо городское кладбище. Среди кладбища каменная церковь с зеленым куполом, в которую он раза два в год ходил с отцом и с матерью к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно, и которую он никогда не видал. При этом всегда они брали с собою кутью на белом блюде, в салфетке, а кутья была сахарная из рису и изюму, вдавленного в рис крестом. Он любил эту церковь и старинные в ней образа, большею частию без окладов, и старого священника с дрожащею головой. Подле бабушкиной могилы, на которой была плита, была и маленькая могилка его меньшого брата, умершего шести месяцев и которого он тоже совсем не знал и не мог помнить; но ему сказали, что у него был маленький брат, и он каждый раз, как посещал кладбище, религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и целовал ее. И вот снится ему: они идут с отцом по дороге к кладбищу и проходят мимо кабака; он держит отца за руку и со страхом оглядывается на кабак. Особенное обстоятельство привлекает его внимание: на этот раз тут как будто гулянье, толпа разодетых мещанок, баб, их мужей и всякого сброду. Все пьяны, все поют песни, а подле кабачного крыльца стоит телега, но странная телега. Это одна из тех больших телег, в которые впрягают больших ломовых лошадей и перевозят в них товары и винные бочки. Он всегда любил смотреть на этих огромных ломовых коней, долгогривых, с толстыми ногами, идущих спокойно, мерным шагом и везущих за собою какую-нибудь целую гору, нисколько не надсаждаясь, как будто им с возами даже легче, чем без возов. Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая, саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка. Но вот вдруг становится очень шумно: из кабака выходят с криками, с песнями, с балалайками пьяные-препьяные большие такие мужики в красных и синих рубашках, с армяками внакидку. «Садись, все садись! — кричит один, еще молодой, с толстою такою шеей и с мясистым, красным, как морковь, лицом, — всех довезу, садись!» Но тотчас же раздается смех и восклицанья: — Этака кляча да повезет! — Да ты, Миколка, в уме, что ли: этаку кобыленку в таку телегу запрег! — А ведь савраске-то беспременно лет двадцать уж будет, братцы! — Садись, всех довезу! — опять кричит Миколка, прыгая первый в телегу, берет вожжи и становится на передке во весь рост. — Гнедой даве с Матвеем ушел, — кричит он с телеги, — а кобыленка этта, братцы, только сердце мое надрывает: так бы, кажись, ее и убил, даром хлеб ест. Говорю садись! Вскачь пущу! Вскачь пойдет! — И он берет в руки кнут, с наслаждением готовясь сечь савраску. — Да садись, чего! — хохочут в толпе. — Слышь, вскачь пойдет! — Она вскачь-то уж десять лет, поди, не прыгала. — Запрыгает! — Не жалей, братцы, бери всяк кнуты, зготовляй! — И то! Секи ее! Все лезут в Миколкину телегу с хохотом и остротами. Налезло человек шесть, и еще можно посадить. Берут с собою одну бабу, толстую и румяную. Она в кумачах, в кичке с бисером, на ногах коты, щелкает орешки и посмеивается. Кругом в толпе тоже смеются, да и впрямь, как не смеяться: этака лядащая кобыленка да таку тягость вскачь везти будет! Два парня в телеге тотчас же берут по кнуту, чтобы помогать Миколке. Раздается: «ну!», клячонка дергает изо всей силы, но не только вскачь, а даже и шагом-то чуть-чуть может справиться, только семенит ногами, кряхтит и приседает от ударов трех кнутов, сыплющихся на нее, как горох. Смех в телеге и в толпе удвоивается, но Миколка сердится и в ярости сечет учащенными ударами кобыленку, точно и впрямь полагает, что она вскачь пойдет. — Пусти и меня, братцы! — кричит один разлакомившийся парень из толпы. — Садись! Все садись! — кричит Миколка, — всех повезет. Засеку! — И хлещет, хлещет, и уже не знает, чем и бить от остервенения. — Папочка, папочка, — кричит он отцу, — папочка, что они делают? Папочка, бедную лошадку бьют! — Пойдем, пойдем! — говорит отец, — пьяные, шалят, дураки: пойдем, не смотри! — и хочет увести его, но он вырывается из его рук и, не помня себя, бежит к лошадке. Но уж бедной лошадке плохо. Она задыхается, останавливается, опять дергает, чуть не падает.
-
Узнали себя?
Пшли вон, страшные вы рожи…
На покаяние.
Марина Сергеева-Новоскольцева 23.05.2026 12:02 Заявить о нарушении
Иоанн 8:6
-
Страшный сон приснился Раскольникову.
-
Приснилось ему его детство, еще в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с своим отцом за городом. Время серенькое, день удушливый, местность совершенно такая же, как уцелела в его памяти: даже в памяти его она гораздо более изгладилась, чем представлялась теперь во сне. Городок стоит открыто, как на ладони, кругом ни ветлы; где-то очень далеко, на самом краю неба, чернеется лесок. В нескольких шагах от последнего городского огорода стоит кабак, большой кабак, всегда производивший на него неприятнейшее впечатление и даже страх, когда он проходил мимо его, гуляя с отцом. Там всегда была такая толпа, так орали, хохотали, ругались, так безобразно и сипло пели и так часто дрались; кругом кабака шлялись всегда такие пьяные и страшные рожи... Встречаясь с ними, он тесно прижимался к отцу и весь дрожал. Возле кабака дорога, проселок, всегда пыльная, и пыль на ней всегда такая черная. Идет она, извиваясь, далее и шагах в трехстах огибает вправо городское кладбище. Среди кладбища каменная церковь с зеленым куполом, в которую он раза два в год ходил с отцом и с матерью к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно, и которую он никогда не видал. При этом всегда они брали с собою кутью на белом блюде, в салфетке, а кутья была сахарная из рису и изюму, вдавленного в рис крестом. Он любил эту церковь и старинные в ней образа, большею частию без окладов, и старого священника с дрожащею головой. Подле бабушкиной могилы, на которой была плита, была и маленькая могилка его меньшого брата, умершего шести месяцев и которого он тоже совсем не знал и не мог помнить; но ему сказали, что у него был маленький брат, и он каждый раз, как посещал кладбище, религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и целовал ее. И вот снится ему: они идут с отцом по дороге к кладбищу и проходят мимо кабака; он держит отца за руку и со страхом оглядывается на кабак. Особенное обстоятельство привлекает его внимание: на этот раз тут как будто гулянье, толпа разодетых мещанок, баб, их мужей и всякого сброду. Все пьяны, все поют песни, а подле кабачного крыльца стоит телега, но странная телега. Это одна из тех больших телег, в которые впрягают больших ломовых лошадей и перевозят в них товары и винные бочки. Он всегда любил смотреть на этих огромных ломовых коней, долгогривых, с толстыми ногами, идущих спокойно, мерным шагом и везущих за собою какую-нибудь целую гору, нисколько не надсаждаясь, как будто им с возами даже легче, чем без возов. Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая, саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка. Но вот вдруг становится очень шумно: из кабака выходят с криками, с песнями, с балалайками пьяные-препьяные большие такие мужики в красных и синих рубашках, с армяками внакидку. «Садись, все садись! — кричит один, еще молодой, с толстою такою шеей и с мясистым, красным, как морковь, лицом, — всех довезу, садись!» Но тотчас же раздается смех и восклицанья: — Этака кляча да повезет! — Да ты, Миколка, в уме, что ли: этаку кобыленку в таку телегу запрег! — А ведь савраске-то беспременно лет двадцать уж будет, братцы! — Садись, всех довезу! — опять кричит Миколка, прыгая первый в телегу, берет вожжи и становится на передке во весь рост. — Гнедой даве с Матвеем ушел, — кричит он с телеги, — а кобыленка этта, братцы, только сердце мое надрывает: так бы, кажись, ее и убил, даром хлеб ест. Говорю садись! Вскачь пущу! Вскачь пойдет! — И он берет в руки кнут, с наслаждением готовясь сечь савраску. — Да садись, чего! — хохочут в толпе. — Слышь, вскачь пойдет! — Она вскачь-то уж десять лет, поди, не прыгала. — Запрыгает! — Не жалей, братцы, бери всяк кнуты, зготовляй! — И то! Секи ее! Все лезут в Миколкину телегу с хохотом и остротами. Налезло человек шесть, и еще можно посадить. Берут с собою одну бабу, толстую и румяную. Она в кумачах, в кичке с бисером, на ногах коты, щелкает орешки и посмеивается. Кругом в толпе тоже смеются, да и впрямь, как не смеяться: этака лядащая кобыленка да таку тягость вскачь везти будет! Два парня в телеге тотчас же берут по кнуту, чтобы помогать Миколке. Раздается: «ну!», клячонка дергает изо всей силы, но не только вскачь, а даже и шагом-то чуть-чуть может справиться, только семенит ногами, кряхтит и приседает от ударов трех кнутов, сыплющихся на нее, как горох. Смех в телеге и в толпе удвоивается, но Миколка сердится и в ярости сечет учащенными ударами кобыленку, точно и впрямь полагает, что она вскачь пойдет. — Пусти и меня, братцы! — кричит один разлакомившийся парень из толпы. — Садись! Все садись! — кричит Миколка, — всех повезет. Засеку! — И хлещет, хлещет, и уже не знает, чем и бить от остервенения. — Папочка, папочка, — кричит он отцу, — папочка, что они делают? Папочка, бедную лошадку бьют! — Пойдем, пойдем! — говорит отец, — пьяные, шалят, дураки: пойдем, не смотри! — и хочет увести его, но он вырывается из его рук и, не помня себя, бежит к лошадке. Но уж бедной лошадке плохо. Она задыхается, останавливается, опять дергает, чуть не падает.
-
Узнали себя?
Пшли вон, страшные вы рожи…
На покаяние.
Марина Сергеева-Новоскольцева 23.05.2026 12:02 Заявить о нарушении
Да.
Вонзится меч (звенящими словами)
и вечной совести немое острие.
М.
Марина Сергеева-Новоскольцева 23.05.2026 12:04 Заявить о нарушении
Вонзится меч (звенящими словами)
и вечной совести немое острие.
М.
Марина Сергеева-Новоскольцева 23.05.2026 12:04 Заявить о нарушении
Может, Бунина ещё?..
Там конкретней.
Марина Сергеева-Новоскольцева 23.05.2026 12:24 Заявить о нарушении
Там конкретней.
Марина Сергеева-Новоскольцева 23.05.2026 12:24 Заявить о нарушении
Утром мажу бутерброд –
Сразу мысль: а как народ?
И икра не лезет в горло,
И компот не льётся в рот!
(с)
Мало ли кто стишки пишет)
-
За каждое праздное слово дадите ответ.
Марина Сергеева-Новоскольцева 25.05.2026 12:54 Заявить о нарушении
Сразу мысль: а как народ?
И икра не лезет в горло,
И компот не льётся в рот!
(с)
Мало ли кто стишки пишет)
-
За каждое праздное слово дадите ответ.
Марина Сергеева-Новоскольцева 25.05.2026 12:54 Заявить о нарушении
Ваш робот-секретарь услужливо подсказывает:
-
По мнению Ипполита Кирилловича, Смердяков был человеком с «зачатком некоторого смутного образования».
-
Ну да, м. б.
Марина Сергеева-Новоскольцева 25.05.2026 13:03 Заявить о нарушении
-
По мнению Ипполита Кирилловича, Смердяков был человеком с «зачатком некоторого смутного образования».
-
Ну да, м. б.
Марина Сергеева-Новоскольцева 25.05.2026 13:03 Заявить о нарушении
Повторим
-
«Братьями» называет Сын Божий сынов человеческих (Ио. 20,17), любит людей, как никто никогда не любил, и знает, как никто никогда не знал, что есть между людьми нелюди, между сущими – несущие, в пшенице плевелы, «сыны дьявола», «человекообразные», неразличимо с людьми смешанные, между ними снующие, липкой паутиной все оплетающие пауки. Видит их, как никто никогда не видел, больше всего – в человеческих толпах.
Вышедши, увидел множество людей и сжалился над ними, потому что они были, как овцы, не имеющие пастыря (Мк. 6, 34).
Сжалился над ними и в те Капернаумские сумерки, когда у двери Симонова дома собралось такое множество народа, что «люди давили друг друга», как овцы, сбегаясь к Пастырю. В первый раз вошел тогда в это неразличимо-смешанное, человечье-овечье – паучье – стадо; вошел и устрашился, Бесстрашный, – бежал. Изгнан людьми из Назарета; из Капернаума Сам бежит от людей: это бегство страшнее того.
О, род неверный и развращенный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? – (Мт. 17, 17),
скажет и Он, терпеливейший.
О, несмысленные и медлительные сердцем, чтобы веровать! (Лк. 24, 25), –
это, может быть, уже и тогда, в Капернауме, предчувствовал.
Видя, не видят, и слыша, не слышат… ибо огрубело сердце людей сих (Мт. 13, 13, 15).
Грубостью человеческой ранено, может быть, сердце Господне уже и тогда. Примет все раны потом, но от этой первой бежит.
Слышал, может быть, уже и тогда сквозь клики бесов:
«Ты – Сын Божий», – «бес в Тебе» (Ио. 8, 53).
Око человеческое – выгнутое, вогнутое, исковерканное дьяволом зеркало: глянул в него Сын человеческий, увидел Себя и бежал.
Тошно Сыну Божьему с людьми: «Изблюю Тебя из уст Моих», – мог бы Он сказать всему человечеству (Откр. 3, 16).
Лазарь, друг наш, уснул. Но я иду разбудить его (Ио. 11, 11), –
мог бы и это сказать человечеству; но, прежде чем разбудить его, услышит:
Господи! уже смердит. (Ио. 11, 39.)
-
(с)
Марина Сергеева-Новоскольцева 26.05.2026 16:07 Заявить о нарушении
-
«Братьями» называет Сын Божий сынов человеческих (Ио. 20,17), любит людей, как никто никогда не любил, и знает, как никто никогда не знал, что есть между людьми нелюди, между сущими – несущие, в пшенице плевелы, «сыны дьявола», «человекообразные», неразличимо с людьми смешанные, между ними снующие, липкой паутиной все оплетающие пауки. Видит их, как никто никогда не видел, больше всего – в человеческих толпах.
Вышедши, увидел множество людей и сжалился над ними, потому что они были, как овцы, не имеющие пастыря (Мк. 6, 34).
Сжалился над ними и в те Капернаумские сумерки, когда у двери Симонова дома собралось такое множество народа, что «люди давили друг друга», как овцы, сбегаясь к Пастырю. В первый раз вошел тогда в это неразличимо-смешанное, человечье-овечье – паучье – стадо; вошел и устрашился, Бесстрашный, – бежал. Изгнан людьми из Назарета; из Капернаума Сам бежит от людей: это бегство страшнее того.
О, род неверный и развращенный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? – (Мт. 17, 17),
скажет и Он, терпеливейший.
О, несмысленные и медлительные сердцем, чтобы веровать! (Лк. 24, 25), –
это, может быть, уже и тогда, в Капернауме, предчувствовал.
Видя, не видят, и слыша, не слышат… ибо огрубело сердце людей сих (Мт. 13, 13, 15).
Грубостью человеческой ранено, может быть, сердце Господне уже и тогда. Примет все раны потом, но от этой первой бежит.
Слышал, может быть, уже и тогда сквозь клики бесов:
«Ты – Сын Божий», – «бес в Тебе» (Ио. 8, 53).
Око человеческое – выгнутое, вогнутое, исковерканное дьяволом зеркало: глянул в него Сын человеческий, увидел Себя и бежал.
Тошно Сыну Божьему с людьми: «Изблюю Тебя из уст Моих», – мог бы Он сказать всему человечеству (Откр. 3, 16).
Лазарь, друг наш, уснул. Но я иду разбудить его (Ио. 11, 11), –
мог бы и это сказать человечеству; но, прежде чем разбудить его, услышит:
Господи! уже смердит. (Ио. 11, 39.)
-
(с)
Марина Сергеева-Новоскольцева 26.05.2026 16:07 Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.
