Бойко каюсь

               
                «… Как много дел бесчестных и опасных
                мы делаем усердно по утрам,
                и кое-как сколачиваем наспех
                бессмертие свое по вечерам…»
                Дмитрий Бобышев, «Я живу»               
                Август 1961 г.


Уже понятно, что не попаду
в тональность века, потому что,
/скажу по бесталанности открыто/
жил временами как в бреду,
разглядывая общее корыто.
Вот только не было мне скучно.
наедине с болезненным собой,
со всеми нами. Невозбранно
плодились мысли вразнобой
со стременами неустанно.
И всадник по безликости слепой
всё звал меня куда-то постоянно.
Тяжелый рыцарь пел в седле
ужасно громко — лошадь стала,
копьё сломалось, с пьедестала,
глумясь над тайнами, с испугу
во храм шагнул он аки на осле,
решил послать «приветик» другу
распятому в бессилье на кресте.
Гремя доспехами усердно помолился,
беззлобно разгоняя едких мух,
вздохнул глубоко, на бок повалился
вмиг испустил последний чистый дух.
И тишине конь изумлённо внемлет.
Святое дело вони не приемлет.
Тяжёлый запах под кольчугой
от плоти бесноватого сподвижника
распластывал и веру, и подругу…
Узда изорвана и лопнула подпруга,
а под копытом улеглась немая пыль.
Езда без правил даже в оно время,
увы, накладывала… праведное бремя.
Наказывали по делам и вере
в определённом временем размере…

Уже понятно, привираю без зазрения,
привычно ограняя на ходу.
Дров наломал в лесу сего творения
и в дебрях смыслов выкликал беду.
Чтоб выкрутиться, заломлю последнее.
Я эту лошадь ночью подковал,
узду подрезал, чиркнул вдоль подпруги
и бойко каюсь перед вами, други.

Ничтожно, правда, достоянье книжника,
красив ты, или с носом хищника,
и в сказы превратил любую быль,
поклоны будет бить сухой ковыль.