Шри Ауробиндо, Савитри, Книга I, Песня I

Шри Ауробиндо
САВИТРИ

Книга Первая
КНИГА НАЧАЛ

Песня I
СИМВОЛИЧЕСКИЙ РАССВЕТ

редакция 08.07.2026

Был час
    до пробуждения Богов.
Путь преградив божественному,
    предрешённому Событию,
Огромный, вещий
    ум Ночи,
Один, в её не знавшем света
    храме вечности,
Лежал бездвижно,
    растянувшись на краю Молчания.
Она почти что ощущалась —
    густая и непроницаемая —
В угрюмом символе
    её безглазой Музы,
Космическая пропасть
    бестелесной Бесконечности;
Бездонный нуль
    удерживал и занимал весь мир.
Проснулась сила падшего
    неограниченного «я»
Меж первым, изначальным
    и последним, окончательным Ничто,
Стараясь вспомнить мрачную утробу,
    из которой вышла,
Она прочь отвернулась от
    непостижимой тайны
        своего рождения,
И от медлительного умирания,
И страстно захотела
    обрести конец
        в пустом Ничто.
Как в полном тьмы
    начале всех вещей,
Безликое, немое
    очертанье Неизвестного,
Всё время, вечно повторяя
    неосознанное действо,
Всё время, вечно проводя
    невидящую волю,
Баюкало космическую дремоту
    невежественной Силы,
Чей созидающий
    и порождающий движенье сон
        воспламеняет солнца
И носит наши жизни
    в своём сомнамбуличном вихре.
Так, поперёк огромного
    пустого транса Космоса,
Его бесформенного ступора
    без жизни и ума,
Как тень, что кружится
    в бездушной Пустоте,
Отброшенная вновь
    в бездумность снов,
Земля вращалась,
    брошенная всеми
        в безднах пустоты,
Забыв свой дух,
    забыв свою судьбу.
В бесстрастных небесах
    всё было тихо, пусто, безучастно.
Затем в непостижимом мраке
    шевельнулось что-то;
Невыразимое движение,
    бездумная Идея,
Настойчивое, неудовлетворённое,
    без цели,
Неведомое Нечто,
    желающее быть, не зная как,
Дразнило Несознанье
    пробудить Невежество.
Возникла родовая схватка,
    оставив свой дрожащий след,
И уступила место старой,
    до смерти усталой
        и неутолившейся нужде,
Покоившейся в подсознательном 
    безлунном подземелье,
Поднять вновь голову
    надеясь отыскать
        отсутствующий свет,
И напрягать ослепшие глаза
    утраченной когда-то памяти,
Как тот, кто ищет
    прежнее, былое «я»,
Но лишь встречает трупные останки
    своего желания.
Казалось, даже
    в этой глубине Ничто,
И даже в самой сердцевине 
    окончательного растворения,
Таилась некая
    непомнящая сущность,
Что выжила в убитом,
    погребённом прошлом,
Приговорённая
    возобновить усилие и муку,
Ожив в ещё одном
    напрасном и бесплодном мире.
Бесформенное осознание
    желало страстно света,
А чистое предвидение
    тосковало о далёкой перемене.
Как будто детский пальчик,
    лёгший на щеку,
Она  напомнила
    о нескончаемой нужде
        внутри всего
Не обращающей вниманья
    Матери вселенной,
Младенческое, страстное желание
    вцепилось в сумрачный Простор.
Неощутимо где-то
    зародилась брешь:
И длинная уединённая
    полоска неуверенного цвета,
Как смутная улыбка, завлекающая
    ставшее пустыней сердце,
Тревожила далёкий край
    тяжёлого сна жизни.
Пришедший из другого края
    безграничности,
Глаз божества
    внимательно смотрел
        в безмолвные глубины;
Разведчик в экспедиции
    от солнца,
Казалось, он,
    среди космической
        тяжёлой неподвижности,
В оцепенении
    усталого, больного мира,
Искал заброшенный,
    опустошённый дух,
Что слишком низко пал,
    чтоб вспомнить
        позабытое блаженство.
И вторгнувшись
    в бездумную вселенную,
Его послание прокралось
    сквозь неподдающуюся тишину,
Позвав за приключением
    сознания и радости,
И покоряя грудь
    разочарованной Природы,
Заставило вновь дать согласье
    чувствовать и видеть.
И мысль была посеяна
    в бездонной Пустоте,
И чувство родилось
    в глубинах тьмы,
И в сердце Времени
    затрепетала память,
Как если б душу,
    что давно мертва,
        будили к жизни:
Но то забвенье,
    что приходит за падением,
Успело смыть
    все испещрённые скрижали прошлого,
И всё разрушенное нужно
    выстроить опять,
И в муках снова выстрадать
    весь прежний опыт.
Возможно всё —
    с Божественным Прикосновением.
Надежда, что едва
    осмеливалась быть,
        прокралась внутрь,
Среди заброшенного
    равнодушия Ночи.
Как будто зазываемый
    в чужой, недобрый мир,
С опасной, осторожной,
    инстинктивной грацией,
Осиротелый, принуждаемый
    искать жилище,
Похожий на блуждающее чудо,
    которому нет места,
        чтобы жить,
В далёком закоулке неба
    появился
Неясный зов неторопливого
    и чудодейственного жеста.
Упорная священная вибрация
    преображающего всё касания
Сумела убедить
    инертное слепое чёрное безмолвие,
А красота и чудо
    растревожили поля Божественного.
Блуждающая длань
    неяркого чарующего света,
Мерцавшего вдоль кромки
    исчезающего мига,
Скрепила радужными петлями
    и золотой панелью
Ворота сновидений,
    приоткрытые по краю тайны.
Один сиявший уголок,
    открыв окно в сокрытое,
Заставил всю слепую
    необъятность мира видеть.
Тьма ослабела и сползла,
    как падающий плащ,
С расслабленного тела бога.
Затем, из бледной трещины,
    которая казалась поначалу
Едва достаточной
    для ручейка из солнц,
Потоком хлынули
    и откровение, и пламя.
Короткое, но вечное Знамение 
    вновь повторилось в вышине.
Очарованье из недостижимых
    трансцендентностей,
Переливаясь славою
    Незримого,
Послание бессмертного
    неведомого Света,
Пылая на трепещущем
    краю творения,
Небесная Заря —
    воздвигла ауру свою
        в блистающих оттенках,
И схоронила
    семя дальнего величия
        в часы.
Сияло божество,
    гость улетающего мига.
На тонкой грани жизни
    ненадолго замерло Видение
И наклонилось над задумчивым
    изгибом лба земли.
Толкуя сокровенные
    блаженство, красоту
В различных иероглифах оттенков цвета,
    наполненных мистичным смыслом,
Оно писало строки
    вещего, значительного мифа,
Рассказывая о величии
    рассветов духа,
Алмазным кодом,
    что чертил на небе,
        словно на листе.
В тот день почти открылось
    то Богоявление,
Кому надежды наши, мысли —
    лишь сигнальные огни;
И одинокое великолепие
    незримой цели
Почти обрушилось
    на беспросветное Ничто.
Ещё раз поступь взбудоражила
    пустые, мёртвые Просторы;
Центр Бесконечности,
    Лик восхищённого покоя
Размежил веки вечного,
    что открывают небеса;
И показалось —
    Образ из блаженств вдали
        становится всё ближе.
Посредница меж вечностью
    и миром перемен,
Богиня, знающая всё,
    склонилась над просторами,
Которые окутывают
    предопределённые маршруты звёзд,
И обнаружила пространства,
    ждавшие её стопы.
Лишь раз она
    вполоборота оглянулась
        на сокрытое завесой солнце,
Затем, задумавшись, взялась
    за свой бессмертный труд.
Земля почувствовала
    близость прохожденья Нерушимого:
Природа, просыпаясь, чутким ухом
    услышала её шаги,
Ширь повернула к ней
    свой беспредельный взгляд,
И лучезарная её улыбка,
    рассеянная в запечатанных глубинах,
Зажгла огнём
    безмолвие миров.
Всё превращалось
    в некое священнодействие, обряд.
И воздух был вибрирующей связью
    меж землёй и небесами;
Ширококрылый гимн
    возвышенного жреческого ветра
То поднимался, то стихал
    на алтарях холмов;
Высокие раскидистые ветви
    молились в небе откровения.
А здесь, где наше
    полуосвещённое невежество
        крадётся краем бездн
И по немой груди
    двусмысленной земли,
Здесь, где никто не знает
    даже следующий шаг,
А Истина поставила свой трон
    на призрачной спине сомнения,
На этом полном муки,
    ненадёжном поле
        тяжкого труда,
Простёртом под широким чьим-то
    безучастным взглядом,
Бесстрастным очевидцем
    наших радостей и горя,
Изнемогающая наша почва
    приняла луч пробуждения.
И здесь — видение
    и слабый блеск пророчества
Зажгли и превратили в чудо
    обычные бессмысленные формы;
Затем божественное дуновенье,
    исчерпавшись, отступило,
Ненужное, угаснув за пределами
    людского взора.
Святое устремление
    витало в этом следе,
И поклонение
    Присутствию и Силе,
Что слишком совершенны,
    чтоб вместили их сердца,
        окованные смертью,
И ясное предвиденье
    чудесного, грядущего рождения.
Лишь на мгновение
    свет бога может задержаться:
Духовная, возвышенная красота,
    взор озаряя человека
Своею страстью и мистерией,
    расписывает маску,
        мёртвый лик Материи
И расточает вечность
    ради мимолётного биенья Времени.
Как если бы душа
    выходит на порог рождения,
Смыкая время смертного
    с Вневременным,
А искра божества,
    заброшенная в склеп Материи,
Своё сияние теряет
    в планах несознания,
Так это преходящее свечение
    магического пламени
Теперь растаяло
    в привычном ярком воздухе.
Послание угасло,
    растворился вестник.
Единственный Призыв,
    ни с чем не связанная Сила
Отозвала назад,
    в далёкий тайный мир
Всё буйство красок, чудо
    горнего луча:
Она  отныне не смотрела
    в наше тление и смертность.
Избыток красоты,
    обычный для божественного рода,
Не поддержал свои права
    в глазах, рождённых временем;
И Тело Славы той Богини,
    чересчур мистически-реальное
Для обитания в Пространстве,
    стёрли из небес:
Та редкость, чудо —
    перестали жить.
И вот — обычный свет
    земного дня.
Лишившись передышки, 
    что дала усталость,
Вновь смутный гул
    бегущей Жизни
Возобновил круги
    её слепого поиска.
Все бросились к своим
    неизменяемым обыденным делам,
И тысячи племён
    деревьев и земли
Вновь подчинялись импульсам
    слепых мгновений,
И, вожаком средь них,
    с колеблющимся, неуверенным умом,
Единственным,
    застывшим в изумлении
Перед неведомым лицом
    грядущего —
Был человек,
    что поднял тяжкий груз
        своей судьбы.
 

    Савитри тоже пробудилась
        среди тех племён,
Что торопились влиться в песнь
    сверкавшего Глашатая
И соблазняясь красотою
    внешних видимых путей,
Встречали бурно
    собственную долю
        эфемерной радости.
Сродни той вечности,
    откуда и пришла Савитри,
Она не вовлекалась
    в это маленькое счастье;
Могучий странник
    в мире человека —
Обрётший тело Гость внутри —
    не отвечал.
Тот зов, что пробуждает
    устремленье в человеческом уме,
Изменчивый и разноликий
    страстный бег его погони,
Его, в порхающих тонах,
    иллюзию желания,
Коснулся сердца
    как чужая сладостная нота.
Посланье Времени о кратком свете —
    пришло не для неё.
Внутри неё была
    мучительная боль богов,
Пленённых 
    в бренной оболочке человека,
Бессмертья,
    побеждаемого смертным миром.
Когда-то радость в ней была
    другой, божественной Природы,
Но долго не смогла хранить
    свой золотой небесный колорит
Иль удержаться
    на крошащейся земной основе.
Стеснённое движение
    поверх глубокой бездны Времени,
Непрочная ничтожность Жизни —
    отрицали эту силу
И гордую осознанную широту,
        блаженство,
Что принесла она с собою
    в человеческую форму,
Уравновешенное восхищенье,
    венчающее душу одного
        со всеми,
Ключ к пламенеющим
    дверям экстаза.
Строение Земли,
    которой нужен сок
        из удовольствия и слёз,
Отвергло дар её
    бессмертного восторга:
И одарив дочь бесконечности
    цветком страстей земных,
Земля дала ей
    и любовь, и роковую гибель.
Напрасною сейчас казалась та
    блистательная жертва.
Как щедрый расточитель
    своей богатой
        и божественной природы,
Саму себя, всё чем она была, —
    она дала взаймы, на время, людям,
В надежде, что
    её высокий дух внедрит,
Приучит к жизни в их телах
    те небеса,
Которые способны
    вырасти естественно,
        на смертной почве.
Непросто убедить
    земную косную природу измениться;
И смертное с мученьем переносит
    всякое касанье вечного:
Его страшит та
    чистая божественная нетерпимость,
И нападенье
    этого эфира и огня;
Оно с ворчаньем принимает,
    его, не знающее муки, счастье,
Почти что ненавидя,
    отвергает этот свет,
Оно дрожит пред
    оголённой силой Истины,
От сладости и мощи
    абсолютного божественного Голоса.
Навязывая высшему
    законы бездн,
Оно пятнает грязью
    всех посланников небес:
Шипы упавшей
    в бессознательность природы —
        его защита,
Направленная против тех
    спасающих рук Милости;
Оно встречает Божьих сыновей
    мучением и смертью.
Великолепье этих озарений,
    пронзающих земную сцену,
Их мысли-солнца — меркнут,
    омрачённые невежеством умов,
Их дело предано, а их добро
    превращено во зло,
Крест — плата за корону,
    дарованную ими,
Они уходят, оставляя лишь
    блистательное Имя.
Огонь пришёл,
    коснулся человеческих сердец
        и после этого покинул сцену;
Немногие поймали пламя,
    и поднялись к высшей жизни.
Уж слишком непохожей
    на наш мир
Она пришла помочь
    и дать спасение,
Её  величье надавило
    на его невежественную грудь,
И из неясных бездн
    поднялся ужасающий ответ,
Часть от его страдания,
    борьбы, падения.
Жить вместе с горем,
    встретиться лицом к лицу
        со смертью на своём пути, —
Удел земного человека
    обернулся участью Бессмертной.
И так, попав в силки
    земных судеб,
Она здесь пребывала,
    ожидая часа божьего суда,
Изгнанницей из своего
    родного счастья,
Приняв земные мрачные
    одежды жизни,
Саму себя скрывая
        ото всех, кого любила,
Подобно божеству,
    что стало ещё более великим
        от людской судьбы.
Тяжёлое предвидение
    обособило её
От близких, для кого она была
    звездою и опорой;
И, чересчур великая делиться
    опасностью и болью,
В своих израненных глубинах
    она утаивала подступающее горе.
Как тот, кто смотрит
    за незрячими людьми,
Она взвалила ношу
    не подозревающей об этом расы,
Пригрев врага,
    которого пришлось питать
        своим же сердцем,
Сокрыто действие её,
    неведом встретившийся рок,
Без всякой помощи,
    она должна была
        предвидеть, ужаснуться и посметь.
И вот пришло давно предсказанное
    роковое утро
И принесло с собою полдень,
    казавшийся обычным полднем.
Природа, двигаясь
    своей могучей поступью,
Не замечает, если разбивает
    чью-то душу, чью-то жизнь;
Своих убитых оставляя позади,
    она шагает дальше:
Лишь человек отметит их,
    да и всевидящие очи Бога.
И даже в этот миг
    отчаянья своей души,
В зловещем рандеву
    со смертью и со страхом,
Ни стона не прорвалось
    сквозь её уста,
        ни одного призыва к помощи;
Она не рассказала
    тайну этой боли
        никому:
Покой был на её лице,
    а сила духа делала её безмолвной.
И лишь её поверхностное «я»
    страдало и боролось;
Всё человеческое
    было в ней полубожественным.
В ней дух открылся Духу,
    что во всём,
Её природа ощутила всю Природу,
    как свою.
Отдельно ото всех, внутри себя,
    она держала все другие жизни;
И, отстранённая,
    несла в себе весь мир:
В ней страх единым был
    с космическим, великим страхом,
А стойкость духа опиралась
    на космические силы;
Любовь вселенской Матери
    была её любовью.
Так, встав лицом к лицу со злом
    в страдающих основах жизни,
И со своей бедой, которая  —
    его частичный знак,
Она из боли сделала
    мистический, разящий меч.
Уединённый ум,
    как мир, распахнутое сердце,
Она поднялась ради одинокого,
    ни с кем не разделённого
        труда Бессмертной.
Вначале жизнь не горевала
    ни о чём, в ёё в груди,
        отягощённой роком:
На лоне первозданной
    дремоты земли,
Инертная,
    освободившись в забытьи,
Она ничком лежала
    в несознанье на краю ума,
Спокойная и безучастная,
    как камень и далёкая звезда.
В глубокой трещине
    молчанья меж двумя мирами
Она покоилась вдали от горя,
    не терзаясь от забот,
Не вспоминая ничего
    из своего страдания.
Потом мелькнуло тенью
    медленное слабое воспоминание,
Вздохнув, она
    прижала руку к сердцу
И осознала близкую
    и тянущую боль,
Глубокую, немую, застарелую,
    уже привычную на этом месте,
Не понимая —
    почему она пришла, откуда.
Энергия, что зажигает ум,
    была пока что скрыта:
Тяжёлыми, безвольными
    стояли слуги жизни,
Рабочими, без своего
    вознаграждения восторгом;
Угрюмый факел чувства
    не хотел гореть;
Утративший поддержку мозг
не находил потерянное прошлое.
И лишь земная смутная природа
    удерживала сам каркас.
Но вот она очнулась,
    жизнь её впряглась
        в космическую ношу.
И по беззвучному
    веленью тела,
Её ширококрылый сильный дух
    понёсся к ней назад,
Назад, к ярму невежества
    и роковой судьбы,
Назад, к труду и напряженью
    смертных дней,
Путь озаряя свой по странным
    символическим видениям,
Через отливы
    уходящих океанов сна.
Её природный дом
    почувствовал незримую волну,
Поспешно озарились
    затемнённые палаты жизни,
И створки памяти
    открылись для теченья дня,
И мысль усталым шагом
    подошла к дверям.
Всё снова возвратилось к ней:
    Земля, Любовь и Рок,
Три древних спорщика,
    замкнувшие её в кольцо,
Гигантскими фигурами,
    что борются в ночи:
То божества, рождённые
    в туманном Несознании,
Проснулись для божественных
    страданий и борьбы,
И там, в тени
    её пылающего сердца,
В тяжёлом мрачном центре
    рокового спора,
Он — страж
    не знавшей утешенья бездны ,
Наследник длительной
    агонии планеты,
Застывшая, окаменелая фигура
    высокого, богоподобного
        Страдания
Глядел в Пространство
    безучастными и неподвижными
        глазами,
Что созерцали
    бесконечные глубины горя,
        но не цель у жизни.
Отягощённый жёсткостью
    своей божественной природы,
Прикованный к престолу своему,
    он ожидал, неутолённый,
Священной ежедневной жертвы
    из её невыплаканных слёз.
Весь яростный, мучительный
    вопрос людского бытия
        вернулся вновь.
Та жертва, что страданьем
    и желанием
Земля приносит
    для бессмертного Экстаза,
Свершалась заново,
    под вечной Дланью.
Став пробуждённою,
    она встречала
        плотный марш мгновений
Смотрела на зелёный,
    улыбавшийся, опасный мир,
И слышала невежественный плач
    живых существ.
Средь повседневных звуков,
неизменной сцены,
        поднялась её душа,
Лицом к лицу вставая
    против Времени и Рока.
В своей недвижности,
    Савитри собирала силу.
Для Сатьявана наступил тот день,
    когда он должен умереть.

Конец первой песни