О политическом терроре

31 октября 2018 года в 8:52 по местному времени 17-летний учащийся Архангельского политехнического техникума Михаил Жлобицкий, войдя в здание управления ФСБ в Архангельске, извлёк из пакета взрывное устройство, которое взорвалось у него в руках. В результате взрыва погиб сам террорист и были ранены трое сотрудников ФСБ. Незадолго до террористического акта Жлобицкий написал в Телеграм в чате с характерным названием "Речи бунтовщика" ( так называется одна из книг теоретика анархизма Петра Кропоткина ) следующее:

"Товарищи, сейчас в здании ФСБ г. Архангельск будет совершен теракт, ответственность за который я беру на себя. Причины для вас вполне ясны. Т.к. ФСБ охуело, фабрикует дела и пытает людей, я решился пойти на это. Скорее всего, я подохну из-за взрыва, ведь ВУ инициируется через нажатие кнопки, закрепленной на крышке бомбы. Поэтому к вам просьба - распространить инфу о теракте: кем совершен и причины.
Ну, вроде как всё. Желаю вам непоколебимо и бескомпромиссно идти к нашей цели. Светлого вам будущего анархического коммунизма!"

[Нужно заметить, что это не первый случай нападения на ФСБ за последнее время. В апреле 2017 года 17-летний Антон Конев открыл огонь из карабина "Сайга" в общественной приёмной УФСБ по Хабаровскому краю, в результате чего погиб сам нападавший, один сотрудник ФСБ и один посетитель. Интересно, что, если Жлобицкий разделял леворадикальные взгляды, то Конев был экстремистом правого толка.]
Любопытно и то, что соцсетью "ВКонтакте" Михаил Жлобицкий пользовался через фэйковую страницу под именем Сергея Нечаева.
Весь этот контекст ( "речи бунтовщика", теракт как протест против "пыток" политзаключённых и "сфабрикованных дел", имя Сергея Нечаева ) невольно ассоциируется с событиями куда более давними.
140 лет назад, 4 августа 1878 года на Итальянской улице в Санкт-Петербурге в девятом часу утра Сергей Кравчинский нанёс смертельное ранение кинжалом шефу жандармов Н.В.Мезенцову. Почти сразу же после покушения Кравчинский пишет брошюру "Смерть за смерть" ( http://az.lib.ru/s/stepnjakkrawchinskij_s_m/text_0060.shtml ), посвящённую "светлой памяти Мученика Ивана Мартыновича Ковальского, расстрелянного опричниками за защиту своей свободы, 2 августа 1878 года в г. Одессе.":

"Шеф жандармов - глава шайки, держащей под своей пятой всю Россию, убит. Мало кто не догадался, чьими руками был нанесён удар. Но, во избежание всяких недоразумений, мы объявляем во всеобщее сведение, что шеф жандармов генерал-адъютант Мезенцев действительно убит нами, революционерами-социалистами.
Объявляем также, что убийство это как не было первым фактом подобного рода, так не будет и последним, если правительство будет упорствовать в сохранении ныне действующей системы.
Мы - социалисты. Цель наша - разрушение существующего экономического строя, уничтожение экономического неравенства, составляющего, по нашему убеждению, корень всех страданий человечества. Поэтому политические формы сами по себе для нас совершенно безразличны. Мы, русские, вначале были более какой бы то ни было нации склонны воздержаться от политической борьбы и ещё более от всяких кровавых мер, к которым не могли нас приучить ни наша предшествующая история, ни наше воспитание. Само правительство толкнуло нас на тот кровавый путь, на который мы встали. Само правительство вложило нам в руки кинжал и револьвер.
Убийство - вещь ужасная. Только в минуту сильнейшего аффекта, доходящего до потери самосознания, человек, не будучи извергом и выродком человечества, может лишить жизни себе подобного. Русское же правительство нас, социалистов, нас, посвятивших себя делу освобождения страждущих, нас, обрекших себя на всякие страдания, чтобы избавить от них других, русское правительство довело до того, что мы решаемся на целый ряд убийств, возводим их в систему.
Оно довело нас до этого своей цинической игрой десятками и сотнями человеческих жизней и тем наглым презрением к какому бы то ни было праву, которое оно всегда обнаруживало в отношении к нам.
<...>
Поставленные русским правительством вне закона, лишённые всех гарантий, доставляемых общественным союзом, на основании верховного права всякого человека на самозащиту, мы должны были сами принять на себя защиту своих человеческих прав, подобно тому, как это делает человек или группа людей, живущих в дикой первобытной стране.
Мы создали над виновниками и распорядителями тех свирепостей, которые совершаются над нами, свой суд, суд справедливый, как те идеи, которые мы защищаем, и страшный, как те условия, в которые нас поставило само правительство.
Этим судом генерал-адъютант Мезенцев за все свои злодеяния против нас был признан заслуживающим смерти, каковой приговор и был приведен над ним в исполнение на Михайловской площади утром 4 августа 1878 года."

Согласитесь, есть что-то общее. Да, чувствуется 140 лет разницы между гневным выпадом дворянина-Кравчиского про "циническую игру десятками и сотнями человеческих жизней и наглое презрение к какому бы то ни было праву" и лаконичным заявлением Жлобицкого про то, что "ФСБ охуело", но посыл, в сущности, один. И не сказать, что без оснований. Если в случае Жлобицкого не совсем понятно, кого там "пытают" и против кого "фабрикуют дела" ( хотя мало ли произвола было по той же 282-й? ), то в случае террористической деятельности "Народной воли" можно с уверенностью сказать, что это было ответом на чересчур жестокие меры правительства. Так, например, Пётр Кропоткин в своих "Записках революционера" ( http://militera.lib.ru/memo/russian/kropotkin_pa/index.html ) писал о знаменитом в своё время "деле 193-х":

"Среди этого всеобщего недовольства в конце 1877 года начался суд над сто девяносто тремя лицами, арестованными начиная с 1873 года. Подсудимые, которых защищали лучшие адвокаты, сразу завоевали симпатию широкой публики. Они произвели очень хорошее впечатление на петербургское общество. А когда стало известно, что большинство из них провело в тюрьме в ожидании суда по три, по четыре года и что около двадцати человек сошло с ума или покончило самоубийством, симпатии в пользу подсудимых ещё больше увеличились даже в самих судьях. Суд постановил очень суровые приговоры для немногих и сравнительно мягкие для всех остальных на том основании, что предварительное заключение продолжалось так долго и само по себе было уже таким суровым наказанием, что прибавлять ещё новое несправедливо. Все ждали, что царь ещё более смягчит приговор. Вышло, однако, ко всеобщему изумлению, что Александр II, пересмотрев решение суда, увеличил наказание. Оправданных сослали в отдалённые русские и сибирские губернии, а тех, кому суд назначил непродолжительное тюремное заключение, послали на пять и на десять лет на каторгу. Всё это было делом начальника Третьего отделения шефа жандармов генерала Мезенцева.
<...>
В России в это время борьба за свободу обострялась всё более и более. Несколько политических процессов — процессы "пятидесяти", "ста девяноста трёх", "долгушинцев" и другие — разбирались в то время; и из всех их выяснилось одно и то же. Молодежь шла проповедовать социализм на фабрики и в деревни, распространялись брошюры, отпечатанные за границей, и народ призывался — несколько неопределённо и неясно — к бунту против гнетущих экономических условий. Словом, делалось то, что делается повсеместно социалистическими агитаторами. Следов заговора против царя или даже приготовлений к революционным действиям не было найдено никаких. И в действительности ничего подобного не было. Тогда большинство молодёжи относилось даже враждебно к такой деятельности. И, припоминая теперь движение 1870-1878 годов, я могу сказать, не боясь ошибиться, что большинство молодёжи удовлетворилось бы возможностью спокойно жить среди крестьян и фабричных работников, учить их и работать с ними либо в земстве — словом, возможностью оказывать народу те бесчисленные услуги, которыми образованные, доброжелательные и серьёзные люди могут быть полезны крестьянам и рабочим. Я знал людей этого движения и говорю с полным знанием дела.
Между тем приговоры судов были жестоки, бессмысленно жестоки, так как движение, порождённое всем предыдущим состоянием России, слишком глубоко вкоренилось, чтобы его можно было раздавить одними суровыми карами. Приговоры на шесть, десять, двенадцать лет каторжных работ в рудниках с пожизненным поселением потом в Сибири стали делом обычным. Был даже случай, что одну девушку сослали на девять лет каторжных работ за то, что она вручила запрещённую социалистическую брошюру рабочему. В этом заключалось всё её преступление. Другую, четырнадцатилетнюю девушку Гуковскую, сослали на поселение в Восточную Сибирь за попытку — подобно гётевской Клерхен — подстрекнуть равнодушную толпу на освобождение Ковальского и товарищей, приговорённых к смертной казни. А между тем её поступок тем более был естествен в России, даже с точки зрения властей, что у нас нет смертной казни для уголовных преступлений и что применение её для политических преступлений было тогда нововведением или, вернее, возвратом к самым тяжёлым преданиям николаевских времён. Сосланная в Сибирь, Гуковская вскоре покончила с собой самоубийством. Даже оправданных судом отправляли административным порядком в отдалённые сибирские и севернорусские поселки, где им представлялась перспектива голодной смерти на казённом пособии в три рубля в месяц. В таких посёлках нет спроса на ремёсла, а политическим ссыльным строго воспрещается учить или заниматься каким бы то ни было интеллигентным трудом.
Как бы для того, чтобы ещё больше привести молодёжь в отчаянье, осуждённых на каторгу не отправляли прямо в Сибирь. Их держали по нескольку лет в "центральных", в сравнении с которыми даже сибирские рудники казались завидными. Центральные каторжные тюрьмы действительно были ужасны. В одной из них — "очаге тифозной заразы", как выразился один тюремный священник в своей проповеди, — смертность в один год достигла двадцати процентов. В "централках", в сибирских каторжных тюрьмах и в крепости заключённые должны были прибегать к "голодным бунтам", чтобы защитить себя от жестоких тюремщиков или чтобы добиться самых ничтожных льгот: какой-нибудь работы или книг, которые спасли бы их от помешательства, грозящего всякому сидящему в одиночном заключении без всякого занятия. Ужасы подобных голодовок, во время которых заключенные отказывались по семи и восьми дней принимать пищу, а затем лежали без движения, в бреду, по-видимому, нисколько не трогали жандармов. В Харькове умирающих заключенных связывали верёвками и кормили насильственно, как кормят гусей.
Сведения об этих ужасах проникали сквозь тюремные стены, долетали из далёкой Сибири, широко распространялись среди молодёжи. Было время, когда не проходило недели без того, чтобы не узнавалось о какой-нибудь новой подлости такого рода или ещё худшей.
Полное отчаянье овладело тогда молодёжью. "В других странах, — стали говорить, — люди имеют мужество сопротивляться. Англичанин или француз не потерпел бы подобных насилий. Как это мы можем терпеть их? Надо сопротивляться с оружием в руках ночным набегам жандармов. Пусть они знают по крайней мере, что так как арест означает медленную и мучительную смерть в их руках, то возьмут они нас только с боя". В Одессе Ковальский и его друзья встретили револьверными выстрелами жандармов, явившихся ночью арестовать их.
Александр II ответил на это новое движение осадным положением — Россия была разделена на несколько округов с генерал-губернаторами, получившими приказание вешать немилосердно. Ковальский, который, к слову сказать, никого не убил своими выстрелами, был казнён. Виселица стала своего рода лозунгом. В два года повесили двадцать три человека, в том числе девятнадцатилетнего Розовского, захваченного при наклеивании прокламации на железнодорожном вокзале. Этот факт был единственным обвинением против него. Хотя мальчик по летам, Розовский умер как герой.
Тогда боевым кличем революционеров стало: "Защищайтесь! Защищайтесь от шпионов, втирающихся в кружки под личиной дружбы и выдающих потом направо и налево по той простой причине, что им перестанут платить, если они не будут доносить. Защищайтесь от тех, кто зверствует над заключёнными! Защищайтесь от всемогущих жандармов!" Три видных правительственных чиновника и два или три мелких шпиона погибли в этом новом фазисе борьбы. Генерал Мезенцев, убедивший царя удвоить наказания после приговора по делу "ста девяноста трёх", был убит в Петербурге среди белого дня. Один жандармский полковник, виновный ещё в худшем, подвергся той же участи в Киеве, а в Харькове был убит генерал-губернатор, мой двоюродный брат, Дмитрий Кропоткин, когда он возвращался из театра. Центральная тюрьма, где началась первая голодовка и где прибегли к искусственному кормлению, находилась в его ведении. В сущности, он был не злой человек; я знаю, что лично он скорее симпатизировал политическим; но он был человек бесхарактерный, притом придворный, флигель-адъютант царя, и поэтому предпочел не вмешиваться, тогда как одно его слово могло бы остановить жестокое обращение с заключёнными. Александр II любил его, и положение его при дворе было так прочно, что его вмешательство, по всей вероятности, было бы одобрено в Петербурге.
— Спасибо! Ты поступил согласно моим собственным желаниям, — сказал ему царь в 1872 году, когда Д. Н. Кропоткин явился в Петербург, чтобы доложить о народных беспорядках в Харькове, во время которых он мягко поступил с бунтовщиками.
Но теперь он одобрил поведение тюремщиков, и харьковская молодежь до такой степени была возмущена обращением с заключёнными, что по нём стреляли и смертельно ранили.
Тем не менее личность императора оставалась еще в стороне, и вплоть до 1879 года на его жизнь не было покушений. Слава освободителя окружила его ореолом и защищала его неизмеримо лучше, чем полчища жандармов и сыщиков. Если бы Александр II проявил тогда хотя малейшее желание улучшить положение дел в России, если бы он призвал хотя одного или двух из тех лиц, с которыми работал во время периода реформ, и поручил им расследовать общее положение страны или хотя бы положение одних крестьян; если бы он проявил малейшее намерение ограничить власть тайной полиции, его решение приветствовали бы с восторгом. Одно слово могло бы снова сделать Александра II "освободителем", и снова молодежь воскликнула бы, как Герцен в 1858 году: "Ты победил, галилеянин!" Но точно так же, как во время польской революции, пробудился в нём деспот и, подстрекаемый Катковым, он не нашёл другого выхода, как виселицы, так точно и теперь, следуя внушениям того же злого гения — Каткова, он ничего не придумал, кроме назначения особых генерал-губернаторов, с полномочием — вешать.
Тогда и только тогда горсть революционеров — Исполнительный комитет, поддерживаемый, однако, растущим недовольством среди образованных классов и даже среди приближённых к царю, объявил ту войну самодержавию, которая после нескольких неудачных покушений закончилась в 1881 году смертью Александра II."

Сергей Михайлович Кравчинский интересен ещё и тем, что в своих публицистических и прозаических произведениях он описал возникновение и становление политического радикализма в России, психологию, образ чувств и мышления политического радикала. В книге очерков "Подпольная Россия" он отмечает три фазы революционного движения: нигилизм-"хождение в народ"-терроризм. Собственно, первые две фазы не представляли собой политической борьбы как таковой. Это было, пользуясь выражением того же Кропоткина, "широкое общественное движение из тех, что возникают в моменты пробуждения человеческой совести". Почти разновидность религиозного сектанства, где религией был социализм, а объектом поклонения - народ. На эти "барские забавы" народ ответил почти полным равнодушием к "социалистическим агитаторам", а правительство - жестокими репрессиями. И случилось, по нашему мнению, вот что: эта невостребованность, эта недооценённость, это равнодушие и презрение к благородным порывам и высочайшим моральным качествам этих молодых людей, указанная жестокость по отношению к ним лишь укрепили их в осознании своей избранности. Только прочитайте как вдохновенно рисует образ террориста Степняк-Кравчинский:

"Среди коленопреклоненной толпы он один высоко держит свою гордую голову, изъязвленную столькими молниями, но не склонявшуюся никогда перед врагом.
Он прекрасен, грозен, неотразимо обаятелен, так как соединяет в себе оба высочайшие типа человеческого величия: мученика и героя.
Он мученик. С того дня, когда в глубине своей души он поклялся освободить родину, он знает, что обрёк себя на смерть. Он перекидывается с ней взглядом на своем бурном пути. Бесстрашно он идет ей навстречу, когда нужно, и умеет умереть не дрогнув, но уже не как христианин древнего мира, а как воин, привыкший смотреть смерти прямо в лицо.
В нём не осталось ни тени религиозного подвижничества. Это боец, весь из мускулов и сухожилий, ничем не напоминающий мечтательного идеалиста предыдущей эпохи. Он человек зрелый, и неосуществимые грёзы его молодости исчезли с годами. Глубоко убеждённый социалист, он знает тем не менее, что социальная революция требует долгой подготовительной работы, которая не может иметь места в стране рабства. И потому, скромный и решительный, он уступает необходимости и ограничивает на время свои требования, чтобы снова расширить их, когда придет пора. Пока же у него только одна цель: уничтожить ненавистный деспотизм и, давши своей родине то, что давно уже имеют все цивилизованные народы мира, - политическую свободу, предоставить ей возможность твёрдым шагом двинуться дальше по пути к всестороннему освобождению. Ту силу души, ту неукротимую энергию, тот дух самопожертвования, которые его предшественник почерпал в красоте своего идеала, он находит теперь в величии предстоящей задачи, в могучих страстях, которые подымает в его груди эта неслыханная, опьяняющая, дух захватывающая борьба.
Какое зрелище! Было ли когда видано что-либо подобное? Одинокий, без имени, без средств, он взял на себя защиту оскорблённого, униженного народа. Он вызвал на смертный бой могущественнейшего императора в мире и целые годы выдерживал натиск всех его громадных сил.
Гордый, как сатана, возмутившийся против своего бога, он противопоставил собственную волю - воле человека, который один среди народа рабов присвоил себе право за всех все решать. Но какая же разница между этим земным богом и ветхозаветным Иеговой Моисея! Как он корчится под смелыми ударами террориста! Как он прячется, как дрожит! Правда, он ещё держится, и хотя бросаемые его дрожащей рукой молнии часто не достигают цели, зато, поражая, они бьют насмерть. Но что за беда? Гибнут люди, но идея бессмертна.
И эта-то всепоглощающая борьба, это величие задачи, эта уверенность в конечной победе дают ему тот холодный, расчётливый энтузиазм, ту почти нечеловеческую энергию, которые поражают мир. Если он родился смельчаком - в этой борьбе он станет героем; если ему не отказано было в энергии - здесь он станет богатырём, если ему выпал на долю твёрдый характер - здесь он станет железным.
Это человек с сильной, полной индивидуальностью. Он не имеет да и не ищет того благоухания нравственной красоты, которое превращало пропагандиста как бы в существо не от мира сего. Его взор не обращён в глубь себя самого; он устремлён на врага, которого он ненавидит всеми силами своей души. Это представитель гордой, непреклонной личной воли. Он борется не только за угнетённый народ, не только за общество, задыхающееся в атмосфере рабства, но и за себя самого, за дорогих ему людей, которых он любит до обожания, за друзей, томящихся в мрачных казематах центральных тюрем и простирающих к нему оттуда свои измождённые руки. Он борется за себя самого. Он поклялся быть свободным и будет свободен во что бы то ни стало. Ни перед каким кумиром не преклоняет он колена. Он посвятил свои сильные руки делу народа, но уже не боготворит его. И если народ в своем заблуждении скажет ему: "Будь рабом!" - он с негодованием воскликнет: "Никогда!" - и пойдёт своей дорогой, презирая его злобу и проклятья, с твёрдой уверенностью, что на его могиле люди оценят его по заслугам."

Наверное, это можно отнести и к Михаилу Жлобицкому. Нисколько его не оправдывая, мы всё же скажем, что Михаил действительно выбрал путь мученика и героя. Нужно обладать определённым уровнем бесстрашия и моральной высоты, чтобы пожертвовать собой, возложив жизнь на алтарь собственных идеалов. Назовём это "героическим суицидом". Фанатик? Да. Идеалист? Несомненно. 17 лет, почти юность, политический радикал - чего вы хотели? Проблема в том, что идеализм, как и фанатизм, - сейчас явление штучное, исключительное. В ходу всё больше усталый ироничный цинизм. Привычное состояние в обществе, где с помощью законных демократических процедур нет ни малейшей возможности повлиять на решения действующего правительства, а так называемая "системная оппозиция" выглядит, скорее, ритуальными марионетками, нежели реальной политической силой. Жлобицкий вызывает сочувствие. Мы, конечно, можем задать вопрос "ну и чего он этим добился?" и сами же на него ответить: "да ничего". Но стоит понять, что он делал это не только ради каких-то абстрактных идеалов вроде пресловутого "блага народа", но и для самого себя. Обострённое нравственное чувство, высокие представления о правде и справедливости, сталкиваясь с действительностью, заставляют человека либо идти на сделку с совестью, либо решаться на такие вот отчаянные меры. В романе Степняка-Кравчинского "Андрей Кожухов", рассказывающем о молодом революционере, решившемся "пойти на царя", происходит такой характерный диалог между главным героем и отцом его возлюбленной - человеком умеренно либеральных взглядов:

"У вас положительная страсть к самоистреблению, и вы будете идти напролом до тех пор, пока у вас останется хоть капля крови. Фанатиков аргументами не проберёшь. Они неизлечимы.
- "И ты, Брут, туда же?" - воскликнул Андрей с горькой усмешкой. - Я думал, что вы нас лучше знаете. Фанатики, вы говорите! Я сомневаюсь, существует ли такая порода во плоти и крови. Я, по крайней мере, не встречался с ними на своем веку, а опыта, и ещё какого разнообразного, у меня, кажется, достаточно. Нет, мы не фанатики, если уже допустить, что есть какой-нибудь смысл в этом слове. Мы благоразумные, деловые люди, и жить хотим, уверяю вас, и вполне способны оценить все радости жизни, если только при этом не приходится подавлять в самом себе наше лучшее я.
- Да, - протянул Репин, - но ваше лучшее я требует так много для своего удовлетворения. И если вы не можете этого получить, вы приходите в неистовство, как дети, которые требуют луны.
Он продолжал в том же духе. Рассердившись на Андрея, он дал волю накопившейся досаде и с особенным ожесточением напал на революционеров.
Он говорил о бесплодности их усилий, о безрассудности вызовов правительству, усиливающих деспотизм, против которого они направлены, о том, что революционеры делают совершенно невыносимой жизнь всей образованной России, которая, утверждал Репин, тоже имеет право на существование.
Вначале Андрей защищался полушутя. Он привык к нападкам Репина, но предмет разговора был слишком близок, чтобы не волновать его, и последнее обвинение его взорвало.
- Я знаю, - сказал он, - что ваша образованная, либеральная Россия очень заботится о своём праве на существование, а также и о своем комфорте. Было бы гораздо лучше для страны, если бы она поменьше об этом заботилась.
- Так вы бы хотели, чтобы мы все вышли на улицу и начали бросать бомбы во всех проходящих полицейских? - спросил иронически Репин.
- Что за бессмыслица? - горячился Андрей. - Вам нет надобности бросать бомбы - боритесь своим собственным оружием. Но боритесь же, если вы люди! Будем бороться сообща. Тогда мы будем достаточно сильны, чтобы дать конечную битву самодержавию и низвергнуть его. Но пока вы ползаете и хныкаете, вы не имеете права упрекать нас за то, что мы не лижем бьющей нас руки. Если в своём слепом бешенстве правительство распространяет и на вас преследования, вы можете разодрать свои одежды и посыпать головы пеплом, но помните, что вам достаётся по заслугам. Нечего жаловаться, - это недостойно и совершенно бесполезно: хотя бы вы охрипли от проклятий, упрёков и просьб, мы не обратим на них никакого внимания.
- Кто говорит об упрёках? - сказал Репин, нетерпеливо махнув рукой. - Лично вы, может быть, и правы, теряя рассудок вследствие исключительных преследований. Но это могло бы служить оправданием для отдельного преступника перед судом присяжных, а не для политической партии перед общественным мнением. Если вы хотите служить своей стране, вы должны уметь сдерживать свои страстные порывы, когда они не могут привести ни к чему, кроме поражений и бедствий.
- Поражений и бедствий! - воскликнул Андрей. - Уверены ли вы в этом? От копеечной свечи Москва сгорела, а мы бросили в сердце матушки-России целую головню. Никто не может предвидеть будущего или быть ответственным за то, что в нём скрывается. Мы делаем что можем в настоящем; мы показали пример мужественного восстания, которое никогда не пропадёт для порабощённой страны. Скажу даже, что мы возвратили русским самоуважение, спасли честь русского имени, которое перестало быть синонимом раба.
- Тем, что показали отсутствие в русских способности к чему бы то ни было, кроме мелких нападений на отдельные личности? Этим, что ли?
- А кто виноват? - отпарировал Андрей, раздражённый тоном Репина. - Никак не мы, а либеральная Россия, которая держится в стороне от борьбы за свободу, тогда как мы, ваши собственные дети, боремся и погибаем тысячами.
Андрей не относил своих слов лично к Репину, который, скорее, составлял исключение. Но по той или другой причине Репин живо почувствовал упрёк. Он молчал несколько времени. Когда он снова заговорил, его голос и тон совершенно изменились.
- Допустим, что это так, - сказал он. - Мы, так называемое общество, все трусы. Но так как вам нас не переделать, вы должны признать это за факт русской жизни. Тем более для вас нет причин биться головой об стену.
- Наше положение не так ещё безнадежно, - отвечал смягчившийся Андрей. - Мы рассчитываем не на одно общество и надеемся, что оно тоже исправится со временем, когда в него вольётся новая кровь. Недаром какой-то великий философ сказал, что чем выше вы цените людей, тем меньше вы рискуете ошибиться в своих ожиданиях.
На это Репин заметил, что, насколько он знаком с философами, никто из них не говорил ничего подобного, а один даже выразился в совершенно противоположном смысле.
- В таком случае им следовало это сказать, - ответил Андрей. - А если они не сказали, то они все медного гроша не стоят."

Согласно статье 205.2 УК РФ, публичное оправдание терроризма является уголовным преступлением. И я в этом кратком экскурсе в историю русского политического терроризма нисколько не стремлюсь оправдывать ни Жлобицкого, ни даже Степняка-Кравчинского. В конце концов, путь террора приводит к многочисленным и бессмысленным жертвам. Согласно исследованию Анны Гейфман "Революционный террор в России 1894-1917", за первое десятилетие XX  века жертвами ( убитыми, ранеными, покалеченными ) революционного террора стали порядка 17 тысяч человек. Мы уж не говорим о тех, кто был казнён или пострадал при ответных правительственных репрессиях. Как можно понять из этих цифр, Гражданская война в России бушевала задолго до того, как Ленин бросил в народ призыв о "превращении войны империалистической в войну гражданскую".
Важно понять, что случаи индивидуального терроризма - симптомы болезни общества. И если это общество хочет существовать и дальше, то ему пора призадуматься о причинах этой болезни и способах её профилактики. Пока не стало слишком поздно.

на фото: С.М.Степняк-Кравчинский