Как уходили гении. Евгений Баратынский

          (19 февраля 1800 года - 29 июня 1844 года)

ШТРИХИ БИОГРАФИИ

Евгений Абрамович Баратынский  - русский поэт.
Родился 19 февраля  в селе Мара Тамбовской губернии в небогатой дворянской семье. Происходил из древнего польского рода, с к. XVII в. обосновавшегося в России. Отец Баратынского был свитским генерал-лейтенантом Павла I, мать — фрейлиной императрицы Марии Федоровны.

 В 1810 умер отец Баратынского, и его воспитанием занялась мать. Из немецкого пансиона Баратынский перешел в 1812 г. в Петербургский Пажеский корпус, из которого в 1816 его исключили за не совсем безобидные мальчишеские проделки (кража) без права поступления на какую-либо службу, кроме солдатской. Это происшествие сильно подействовало на юношу; он признавался позднее, что в ту пору «сто раз был готов лишить себя жизни». Бесспорно, позор, пережитый поэтом, оказал влияние на выработку пессимистического его миросозерцания.

В 1819 он был зачислен рядовым в петербургский лейб-гвардии егерский полк. В это время он познакомился с Дельвигом, не только нравственно поддержавшим его, но и оценившим его поэтическое дарование. Тогда же он завязал приятельские отношения с Пушкиным и Кюхельбекером.
Благодаря Дельвигу, в печати появились первые произведения Баратынского: послания "К Креницину", "Дельвигу", "К Кюхельбекеру", элегии, мадригалы, эпиграммы.

 В 1820 выпущена поэма "Пиры", принесшая автору большой успех.

В 1820-1826 Баратынский служил в Финляндии, много писал. Видное место в его творчестве этой поры занимает элегия: "Финляндия", "Разуверение" ("Не искушай меня без нужды...), положенное на музыку М. Глинкой, "Водопад", "Две доли", "Истина", "Признание" и др. Попытки друзей добиться офицерского звания для Баратынского долго наталкивались на отказ императора. Причиной был независимый характер творчества и оппозиционные высказывания поэта.
Он не был декабристом, но и его захватили идеи, которые получили воплощение в деятельности тайных обществ. Его политическая оппозиционность проявилась в элегии "Буря" (1825), в эпиграмме на Аракчеева, а позднее в "Стансах" (1828).

В апреле 1825 г. Баратынский наконец был произведен в офицеры, что давало ему возможность распоряжаться своей судьбой. Он вышел в отставку, женился и поселился в Москве, где в 1827 вышло в свет собрание его стихотворений - итог первой половины его творчества.
После разгрома восстания декабристов круто изменилась общественная жизнь в России, что наложило отпечаток и на поэзию Баратынского. На первый план у него теперь вышло философское начало, темы великой скорби, одиночества, прославление смерти как "разрешенья всех цепей" ("Последняя смерть", "Смерть", "Недоносок", "На что вы, дни", "К чему невольнику мечтания свободы?..").   

      В 1828 г. вышла  в свет поэма «Бал», в 1831 г. — поэма «Наложница» (первоначальное название «Цыганка»), 
В 1832 начал издаваться журнал "Европеец", и Баратынский стал одним из самых активных его авторов. После закрытия журнала (вышло всего два номера) он впал в безысходную тоску.

В 1835 вышло второе издание его произведений, которое казалось тогда итогом его творческого пути.

С осени 1839 г. Баратынский со всем своим семейством — женой и девятью детьми жил в деревне, в тамбовском имении у своей матери и в Подмосковье в сельце Муранове. Поэт любил деревенскую жизнь и с удовольствием занимался хо¬зяйством, одновременно не оставляя своих творческих иска¬ний.

Последней книгой Баратынского стал сборник "Сумерки" (1842), в котором были объединены стихотворения второй половины 1830-х - начала 1840-х.

В 1843 поэт поехал за границу. Полгода он провел в Париже, встречаясь с писателями и общественными деятелями Франции. В стихотворениях Баратынского той поры ("Пироскаф", 1844) появились бодрость и вера в будущее.
Смерть помешала началу нового этапа творчества поэта. В Неаполе он заболел и скоропостижно скончался 29 июня (11 июля н.с.) 1844.
Тело Баратынского было перевезено в Петербург и предано земле.
    
                ИНТЕРЕСНЫЕ ФАКТЫ ИЗ ЖИЗНИ БАРАТЫНСКОГО

Учёба в Пажеском корпусе
* О своих первых корпусных впечатлениях Баратынский пишет матери в феврале 1813 г.:
«Меня экзаменовали и поместили в четвертый класс, в отделение г-на Кристофовича. Ах, маменька! какой это добрый офицер, притом же знаком дяденьке. Лишь только я определился, позвал меня к себе, рассказал все, что касается до Корпуса, даже и с какими из пажей могу я быть другом. Я к нему хожу всякий вечер с другими пажами, которые хорошо себя ведут.1
В кондуитных списках пажей в это время Баратынский числился с аттестацией «Поведения хорошего, нрава хорошего, штрафован не был». Подобные аттестации повторяются до осени 1814 г. Однако, чем старше становится Баратынский, тем менее его удовлетворяют жизнь и преподавание наук в Корпусе. Весной 1814 г. он проваливается на экзамене и остается в третьем классе на второй год. Успехи Баратынского в занятиях и поведении с 1814 до 1816 г. весьма неровны. То его аттестуют: «Поведения и нрава дурного и бывшим под штрафом», то «Поведение его поправляется, а нрава он изрядного, штрафован не был», то опять «Нрава скрытого и был штрафован». У него проявляются самостоятельные интересы, он пишет матери: «Я более всего люблю поэзию». «Я очень бы хотел быть автором». «Следующий раз я вам пришлю нечто вроде маленького романа, который я кончаю. Я очень желал бы знать, что Вы о нем скажете. Если Вам покажется, что у меня есть талант, я буду изучать правила, чтобы совершенствоваться в этом».2 Одновременно Баратынский мечтает о морской службе. Он пишет матери: «Позвольте мне повторить свою просьбу относительно морской службы. Я повторяю свою просьбу согласиться на эту милость. Мои интересы, которые, как Вы говорите, Вам так дороги, требуют этого непременно». «Я вас умоляю, маменька, не противиться моей наклонности. Я не смогу служить в гвардии, — ее слишком берегут: во время войны она ничего не делает и остается в постыдной праздности... Я чувствую, что мне всегда нужно что-либо опасное, что бы меня занимало, — без этого я скучаю. Представьте, моя дорогая, меня на палубе, среди разъяренного моря, бешеную бурю, подвластную мне, доску между мною и смертью, морских чудовищ, дивящихся чудесному орудию — произведению человеческого гения, повелевающего стихиями...»3 

* В 1816 г.  происходит событие, подробно описанное Баратынским в письме к Жуковскому:

«Спустя несколько времени мы на беду мою приняли в наше общество еще одного товарища, а именно сына того камергера, который, я думаю, вам известен как по моему, так и по своему несчастью. Мы давно замечали, что у него водится что-то слишком много денег; нам казалось невероятным, чтоб родители его давали четырнадцатилетнему мальчику по 100 и по 200 рублей каждую неделю. Мы вошли к нему в доверенность и узнали, что он подобрал ключ к бюро своего отца, где большими кучами лежат казенные ассигнации, и что он всякую неделю берет оттуда по нескольку бумажек.
Овладев его тайною, разумеется, что мы стали пользоваться и его деньгами. Чердачные наши ужины стали гораздо повкуснее прежних: мы ели конфеты фунтами; но блаженная эта жизнь недолго продолжалась. Мать нашего товарища, жившая в Москве, сделалась опасно больна и желала видеть сына. Он получил отпуск и в знак своего усердия оставил несчастный ключ мне и родственнику своему Ханыкову: «Возьмите его, он вам пригодится», сказал он нам с самым трогательным чувством, и в самом деле он нам слишком пригодился!»
Отъезд нашего товарища привел нас в большое уныние. Прощайте, пироги и пирожные, должно ото всего отказаться. Но это было для нас слишком трудно: мы уже приучили себя к роскоши, надобно было приняться за выдумки; думали и выдумали...
Ханыков, как родственник, часто бывал в его доме. Нам пришло на ум: что возможно одному негодяю, возможно и другому. Но Ханыков объявил нам, что за разные прежние проказы его уже подозревают в доме и будут за ним присматривать, что ему непременно нужен товарищ, который по крайней мере занимал бы собою домашних и отвлекал от него внимание. Я не был, но имел право быть в несчастном доме. Я решился помогать Ханыкову. Подошли святки, нас распустили к родным. Обманув, каждый по-своему, дежурных офицеров, все пятеро вышли из Корпуса и собрались у Молинари. Мне и Ханыкову положено было итти в гости к известной особе, исполнить, если можно, наше намерение и притти с ответом к нашим товарищам, обязанным нас дожидаться в лавке.
Мы выпили по рюмке ликеру для смелости и пошли очень весело негоднейшею в свете дорогою.
Нужно ли рассказывать остальное? Мы слишком удачно исполнили наше намерение; но по стечению обстоятельств, в которых я и сам не могу дать ясного отчета, похищение наше не осталось тайной, и нас обоих выключили из Корпуса с тем, чтоб не определять ни в какую службу, разве пожелаем вступить в военную рядовыми».
*  Е. Баратынский никогда не ставил никаких знаков препинания, кроме запятых, в своих произведениях, и, как говорят, до того был слаб в грамматике, что однажды спросил А. Дельвига в серьёзном разговоре: «Что ты называешь родительским падежом?» Баратынский присылал Дельвигу свои стихи для напечатания, и тот всегда поручал своей жене их переписывать; а когда она спрашивала, много ли ей писать, говорил: «Пиши только до точки». А точки нигде не было, и даже в конце произведения стояла запятая!
* Благодаря Анастасии Львовне, хранительнице рукописей Баратынского, мы располагаем ныне множеством произведений, автографы которых утрачены, но остались копии, сделанные ее рукой. Это тем более важно, что Баратынский зачастую беспощадно переделывал свои творения до неузнаваемости. Большинство публикаций в литературных журналах и отдельных изданий 1820-х-1830-х годов подписаны фамилией Баратынский. Однако последняя подготовленная поэтом к печати книга стихов — «Сумерки» — подписана через «о»: «Сумерки. Сочинение Евгения Боратынскаго».

* В 1836 г. Баратынский с семьей поселился в подмосковном имении Энгельгардтов Мураново, где по собственному проекту отстроил дом и с необыкновенной увлеченностью занялся хозяйственными делами и воспитанием детей.

*16-летний Баратынский вместе с товарищем украл 500 рублей и дорогую табакерку.

* Могила Евгения Абрамовича находится рядом с могилами Гнедича и Крылова.

                ПОСЛЕДНИЙ ГОД

      В Неаполе, из окон квартиры, где жили Баратынские, открывался прекрасный вид на Неаполитанский залив. Семья часто выезжала на прогулки в окрестности города, побывали в Помпее, Салерно, Сорренто, где родился великий итальянский поэт Торквато Тассо. «Мне эта жизнь отменна по сердцу», - пишет в июне 1844 года Баратынский Путяте, - гуляем, купаемся, потеем и ни о чём не думаем…» Баратынский возобновил знакомство с Зинаидой Волконской. Сблизился с художником Ивановым А.А, но, в общем, почти ни с кем другим не общался, словно желая продлить ощущение независимости и безмятежности, сохранить  в неприкосновенности тот удивительный мир красоты, который подарила Италия. Видимо, тогда же, в июне, из под его пера вылилось   радостное  стихотворение «Дядьке – итальянцу», посвящённое памяти Д. Боргезе., который впервые много лет назад заронил в душу любовь к прекрасной стране. Похоже, что это стихотворение почти не исправлялось поэтом – во второй половине июня оно было послано через Путяту Плетнёву, для публикации в «Современнике». На берегу моря, под  завораживающий шум прибоя Баратынскому писалось легко и искренне. Может быть, впервые в жизни. Во всяком случае, в последний раз.
   Ещё на корабле, при переезде из Марселя в Неаполь, у Анастасии Львовны обострилась прежняя болезнь. Доктор, порекомендованный Волконской, предписал ей морские ванны и  местные минеральные воды. Это задержало Баратынских в Неаполе, а ведь их ещё ждали Рим, Флоренция, Вена. Только после Вены они собирались отправиться домой, в Россию.
   Сам поэт, несмотря на весёлость,  физически тоже чувствовал себя не лучшим образом. Он страдал частыми приступами лихорадки  и головными болями, к тому же перед отъездом из Парижа он сильно простудился. Врачи не советовали  ехать в таком состоянии в Италию, опасаясь, что жаркий климат  неблагоприятно скажется на расстроенном здоровье.
    Болезнь жены очень беспокоила Баратынского. Во время одного из приступов боли, когда доктор  порекомендовал сделать больной кровопускание, поэт так встревожился, что сам слёг. Ночью его состояние ухудшилось, и к утру Баратынский скоропостижно скончался.  Это произошло  29 июня (11 июня по новому стилю) 1844 года. Баратынскому было 44 года. Словно предчувствуя неожиданную смерть, в последнем письме к Путяте он отдал ряд хозяйственных распоряжений и передал прощальные поклоны Плетнёву, Соболевскому, Вяземскому. Здесь же находились стихотворения «Пироскаф» и «Дядьке-итальянцу», напечатанные в «Современнике» в том же году. Так, на высокой ноте, стоя на пороге творческого обновления, Баратынский ушёл из жизни.
   Только через год тело поэта в кипарисовом гробу было перевезено из Неаполя в Петербург. Похороны состоялись  на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры  в пятницу, 31 августа 1845 года. Присутствовали лишь родные и близкие друзья поэта – Плетнёв, Вяземский, Одоевский…. Могила поэта расположена, как писал Плетнёв Я. К. Гроту, «близ Крылова, Гнедича и Карамзина». Через пятнадцать лет рядом с мужем похоронили Анастасию Львовну.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

 Евгений Баратынский прожил короткую и очень непростую жизнь. Познал и радости, и обиды, и горечь утрат, и счастье обретения, сладость и тяжесть поэтического вдохновения и заботы повседневного человеческого труда во имя близких. И в жизни, и в поэзии он был самобытен, самостоятелен и независим, никогда не кланялся и не заискивал, а твёрдо и честно исполнял свой долг – гражданина, художника, семьянина.
      Уже при жизни Баратынский стал признанным мастером – едва ли не первым  в отечественной литературе поэтом – философом. Никто, пожалуй, до него  так глубоко не заглядывал в тайны человеческого бытия и не обнажал в слове так бесстрашно свои раздумья. И, пожалуй, никто до него так остро не скорбел об утратах человеческой души  под ударами «железного века» и так страстно не желал человеку и миру гармонии.  Поэзия Баратынского выразила самую суть переломной эпохи, когда надежды декабристов были задавлены железной рукой власти, когда старые кумиры ушли, а новые ещё не появились. В стихах Баратынского в полной мере отразилась духовная драма его поколения.
      После шумных успехов, выпавших на долю первых подражательных опытов Баратынского в условно-элегическом роде, последующее его творчество встречало все меньше внимания и сочувствия. Суровый приговор Белинского, бесповоротно осудившего поэта за его отрицательные воззрения на "разум" и "науку", предопределил отношение к Баратынскому ближайших поколений. Глубоко-своеобразная поэзия Баратынского была забыта в течение всего столетия, и только в самом его конце символисты, нашедшие в ней столь много родственных себе элементов, возобновили интерес к творчеству Баратынского, провозгласив его одним из трех величайших русских поэтов наряду с Пушкиным и Тютчевым.
   Поэзия Баратынского  всегда была устремлена в будущее.  Скорбя от несправедливости мироустройства, страдая от невозможности его изменить, он всегда мечтал сохранить духовность бытия, сберечь в себе и в людях изначальную основу человеческой жизни. Обращаясь к нам, своим потомкам, он писал:

        Мой дар убог, и голос мой не громок,
        Но я живу, и на земле, моё,
        Кому-нибудь любезно бытиё:
        Его найдёт далёкий мой потомок.

        В моих стихах; как знать? душа моя
       Окажется с душой его в сношеньи,
       И как нашёл я друга в поколеньи,
       Читателя найду в потомстве я.

ЦИТАТЫ

- Прилежный, мирный плуг, взрывающий бразды
Почётнее меча?

- Не бойся едких осуждений,
Но упоительных похвал.