Совершенная эмаль

     Тогда я ещё не знала, что моя жизнь будет не единственной и не последней на этой Земле. Я родилась в 1477 году в Северной Италии, в Милане. В те годы Миланским герцогством правил герцог Лодовико Сфорца. Герцогство входило в состав Священной Римской империи.
  Мой отец нажил богатство, умело им распоряжался и стремился к роскоши. Несмотря на достойное положение в купеческой среде, его желание сблизиться с дворянством порой граничило с безрассудством. Впрочем, такое стремление было не только у него: высшей почестью для гражданина герцогства считалось возведение в рыцари и право владеть рыцарским гербом.
   Меня воспитывали в духе аристократических традиций, прививая все принципы дворянского воспитания. В те далёкие времена благородство определялось не происхождением, а достоинством личности и доблестью человека, его служением профессиональному долгу. О человеке судили по его поступкам, образу жизни и поведению.
   В той жизни я была мальчиком, поэтому дальше буду вести повествование от имени Макарио Марчеллини — так звали меня. Детство моё прошло в строгости: я постигал науки, увлекался философией. Но главное, чего желала моя матушка, — видеть меня великим музыкантом. В 18 лет я уже служил в театре и был по;настоящему счастлив. Если бы тогда я мог знать, что стану хранителем вечной тайны, над которой вот уже пять веков мир ломает голову, что мне предстоит родиться ещё раз, чтобы пролить свет истины…
 
С глубоким уважением относясь к церковнослужителям и религиозной системе в целом, я нередко заходил в церковь Санта;Мария;делле;Грацие — монастырь доминиканского ордена в центре Милана, расположенный неподалёку от театра. Это удивительное творение Донато Браманте поражало совершенством: здание в стиле поздней готики, возведённое из красного кирпича, с огромным куполом. Фасад был облицован небольшими плитами из светлого мрамора. На кирпичной стене красовался герб семейства Сфорца, а на подвратном медальоне — изображение Лодовико с супругой, созданное рукой великого Леонардо да Винчи. Стены украшали росписи на библейские сюжеты, над которыми трудились лучшие художники герцогства. Порой я часами любовался великолепием внутреннего убранства церкви, погружаясь в созерцание её красоты, вслушиваясь в шёпот молитв и едва уловимый звон кадила.
   Однажды мне предложили петь в церковном хоре, и я с радостью согласился. Для меня это стало большой честью: певчие в церкви считались подражателями ангелов, ведь именно ангелы первыми начали воспевать Бога. Исполняя партии, я проникался возвышенными стремлениями, отрешался от будничных забот и невольно задумывался о том, как близко к нам находится удивительное, как обыденные вещи могут оказаться глубокими и поистине чудесными.
   У меня была редкая возможность проявить себя в хоре: я мог поддержать фундамент звучания низкими нотами или вести мелодию на верхних регистрах. Церковное пение учило особой выразительности и благоговению в звуке. Я мог исполнить практически любое произведение и порой ощущал на себе завистливые взгляды коллег, опасавшихся, что я отниму у них небольшой заработок. Но я пел не ради платы — я пел во славу Божию. Говорили, что альт — это судьба, и я втайне верил, что мой голос принадлежит не мне, а Богу. В моменты пения я чувствовал себя одухотворённым, словно душа моя воспаряла к небесам, а голос становился частью чего;то большего — божественной гармонии мира.
   После одного из богослужений ко мне подошёл мужчина лет 40–45, приятной внешности, элегантно одетый. Его лицо располагало к себе с первой секунды: высокий лоб мыслителя, серьёзный, внимательный и пристальный взгляд.
— Бонджорно. Меня зовут Леонардо, — мягким баритоном представился он, протягивая сильную руку. — Я художник. Позвольте мне просить вас позировать в мастерской. Много дней я искал натурщика, но безуспешно. В вас же я увидел совершенный образ Христа — и упустить этот шанс не имею права.
   Это был сам Леонардо да Винчи! С немым восторгом я смотрел на него, понимая, что такая встреча бывает лишь раз в жизни.
— Макарио Марчеллини, — постарался я ответить так же спокойно и ровно.
   Мастерская, она же трапезная монахов, находилась в стороне от главного зала. На задней стене маэстро создавал огромную фреску по заказу герцога Лодовико Сфорца и его супруги Беатриче д’Эсте (работа была начата в 1495 году).
   Когда мы вошли в трапезную, я увидел нечто совершенно необычное. Картины на узкой стене, противоположной входу, как будто и не было: лишь небольшое возвышение, над ним — потолок с поперечными балками и стены, живописно продолжающие реальное пространство трапезной. На возвышении, замыкавшемся тремя окнами с видом на горный пейзаж, был изображён стол — такой же, как и другие столы в монашеской трапезной. Он был покрыт скатертью с простым тканым узором, на нём стояла такая же посуда, как и на других столах. Христос и двенадцать апостолов сидели на этом возвышении, замыкая четырёхугольником столы монахов, словно вместе с ними справляли свою вечерю. В воздухе витал тонкий запах красок и льняного масла, а из окна доносилось пение птиц, будто вторящих молитве.
 
— Уже третий месяц я работаю над картиной, — пояснил художник. — Для меня она имеет огромную ценность, потому что это не просто картина — это прежде всего научный эксперимент. Я провёл множество математических расчётов в поисках идеальных пропорций, потратил немало времени на поиски цветовой гаммы и даже музыки. Одна неточная линия или неправильно положенный мазок могут нарушить гармонию всего этого большого организма. В натуральности образов — заслуга пропорции. Пропорция — божественный пятый элемент, который объединяет остальные и является условием гармонии целого. Это сущность жизни.
 
Перед нами была «Тайная вечеря» — изображение последнего пасхального ужина Иисуса Христа с учениками накануне его ареста. Леонардо выбрал момент, когда Христос произнёс: «Один из вас предаст меня». Эти слова поразили учеников в самое сердце, ибо предвещали гибель их учителя. Для Иуды же они стали чудом Господним: Спаситель прочёл его мысли. Но даже после этого Иуда не поверил, что Иисус — Сын Божий, и предал его за 30 сребреников.
   Леонардо говорил об этом без эмоций, характерных для обычных людей, сохраняя удивительное спокойствие. Мне казалось, что он равнодушен к добру и злу в человеческом смысле. В этом великом флорентийце я видел как бы две личности: одну — дружелюбную, другую — невероятно скрытную, никому не известную.
— Первое предназначение человека в мире, — продолжал он, — научиться любить и принимать себя безусловно, так же, как и Бога. Любовь побеждает ненависть и обретает сердца. Это главное в учении Иисуса Христа. Да что я вам рассказываю — вы ведь и без меня всё знаете. Мне кажется, что в восемнадцать лет люди знают всё. Мне же, в моём возрасте, кажется, что чем дольше я живу, тем меньше знаю. Но одно я знаю точно: в Бога нужно просто верить, и тогда Божественное снизойдёт к вам. Говоря о Боге, я не имею в виду церковников — прошу вас разделять эти два понятия.
Сделав паузу, он продолжил:
— Как видите, я написал уже всех персонажей, осталось только изобразить Иисуса Христа и Иуду: Иуду — как олицетворение лжи, подлости и коварства; Христа — как воплощение истины, добра и красоты. Вы готовы, друг мой?
   Взгляд художника стал пристальным, и он полностью погрузился в сотворение образа. Я сидел неподвижно, но старался вести себя естественно, понимая, насколько важна моя миссия. Быстрыми, мягкими движениями маэстро наносил чёткие, точные мазки, передавая свои мысли и чувства на холст. Спустя недолгое время лик материализовался. Иисус на картине был словно живой — казалось, он вот;вот заговорит, утешит, даст ответ на любой вопрос.
 
— Эта картина проживёт недолго, — с сожалением вздохнул мастер, не отрывая глаз от творения. — Она со временем разрушится, но потом будет возрождаться снова и снова, — рассуждал Леонардо, словно писал ей сопроводительный документ на долгую и загадочную жизнь. — Я оставил здесь немало тайн, над которыми люди веками будут ломать голову.
— Эта картина будет жить вечно, потому что всё, что связано с именем Бога, никуда и никогда не исчезает, — ответил я.
 
Мы расстались, испытывая глубокую радость и удовлетворение от проделанной работы и осознания приятного знакомства. Я пожелал мастеру как можно скорее найти натурщика для образа Иуды и завершить работу.
 
Шли месяцы, годы. После моего визита в мастерскую работа остановилась. В городе ходили слухи, что художник часто появляется в местах большого скопления людей и пристально вглядывается в лица, порой вызывая у прохожих удивление и даже возмущение.
 
«Неужели Леонардо так и не нашёл модель для образа Иуды?» — думал я. Размышляя об этом, я невольно вспоминал наш разговор о любви как основе бытия и о том, как важно видеть душу за внешним обликом. Эти мысли не оставляли меня, и однажды, проходя мимо церкви Санта;Мария;делле;Грацие, я заметил, что в трапезной горят лампы.
 
В надежде встретить знакомого я заглянул в дверь и стал свидетелем неприятной сцены: настоятель монастыря, раскрасневшийся от гнева, требовал, чтобы Леонардо как можно скорее завершил работу, иначе он пожалуется герцогу и найдёт другого художника. Леонардо, обладая крутым нравом, ответил:
— Если вы не оставите меня в покое, я тот час же напишу образ Иуды с вас! — чем поверг настоятеля в ещё большую ярость. Тот побагровел, задохнулся от возмущения и, бросив что;то невнятное, стремительно вышел из трапезной, громко хлопнув дверью.
   Я вошёл в трапезную. Воздух здесь был пропитан терпким запахом красок и льняного масла, а мягкий свет свечей мерцал на почти завершённой фреске, придавая фигурам апостолов  живое сияние. Леонардо стоял перед «Тайной вечерей», задумчиво склонив голову, и медленно проводил пальцем по краю подрамника.
— Макарио, друг мой, я так рад вас видеть! — Леонардо обернулся ко мне, и я увидел, что глаза его блестят от внутреннего волнения. — Понимая, что вы невольно слышали разговор, я продолжу. Нет, он думает, что я не могу написать Иуду. Смешно! Я могу это сделать в течение пяти минут. Открою вам секрет, друг мой, вашей чистой душе и доброму сердцу.
 
Закрывая плотно тяжёлую дубовую дверь на засов, он подошёл ближе и понизил голос:
— Возможно, это моя последняя работа в церкви. Я не нахожусь под покровительством церкви, и один только Бог знает, где я буду завтра. Видите ли, — Леонардо достал из кармана небольшой стеклянный флакон с прозрачной жидкостью, — я открыл способ запечатлеть одухотворённость. Не изобрел новую краску, нет — но нашёл состав, что помогает передать то, что обычно ускользает от взгляда.
Жидкость  не блестела, не переливалась — но стоило маэстро поднести её к свету, как по стенкам пробежала едва заметная радужная искра.
— Эта «эмаль» не в составе пигментов, — продолжал Леонардо. — Она — в том, как я пишу. В молитве, с которой я беру кисть. В любви, с которой наношу каждый мазок. В трепете перед тем, что создаю. Это не вещество — это состояние души, усиленное особым составом.
Я недоумённо смотрел на него, пытаясь осознать сказанное.
— Вы думали, я три года ждал, пока затвердеет какой;то состав? — Леонардо мягко улыбнулся. — Нет. Я ждал, пока созреет то, что вложу в последний мазок. Я бродил по городу, всматривался в лица, искал не просто черты Иуды, а человеческую слабость, которая есть в каждом. И всё это время проверял свою «эмаль»: подходил к людям, говорил с ними, наблюдал. И видел: те, кто смотрит на мир с открытым сердцем, замечают эту одухотворённость, она радужным светом отражается в их глазах. Они чувствуют её в искусстве, в природе, в другом человеке.
— Но я вижу её сейчас, — тихо сказал я, глядя на флакон.
— Потому что вы готовы её увидеть, Макарио. Вы чисты душой, вы поёте во славу Божию, вы умеете любить без условий. Моя «эмаль» видна только тем, в ком есть свет. Она — отражение их собственной души. Но для закрепления её чудодейственных свойств  мне нужно ещё три дня. Всего три дня!
 
Мы выработали план. Я сразу отправился в театр, где меня уже ждала гримёрша тётушка Лючия. Она была мастером перевоплощения, и мы заранее обсудили, как создать образ опустившегося бродяги, который убедит настоятеля.
   Гримёрша старательно работала над образом Иуды Искариота три часа кряду, прорабатывая каждую деталь. Будучи человеком очень верующим, она старалась как можно ярче раскрыть все тёмные стороны его души, вытащив их наружу.
— Вот так, дитя моё, — бормотала она, накладывая тени под глаза и подчёркивая морщины. — Пусть все увидят, как грех уродует человека… Но помни: это всего лишь искусство, игра. Твоя душа остаётся чистой.
Глядя на себя в зеркало, я видел лукавое, злое, хитрое лицо с крючковатым носом… Гримёрша отступила на шаг, перекрестилась и прошептала:
— Святые угодники, да это же сам дьявол! — Но тут же спохватилась, поправила мне фальшивый крючковатый нос и вздохнула: — Прости, дитя. Это всего лишь искусство.
 
По уговору с Леонардо он найдёт меня в сточной канаве ровно в десять вечера, нарочно пригласив с собою двух приближённых к настоятелю монахов выйти с ним вечером на улицу прогуляться. Я лежал лицом вниз и громко ругался бранными словами, чтобы меня было слышно проходящим мимо. Я изображал пьяницу, человека, принадлежавшего к низшему сословию; одежда моя была грязной и рваной.
Когда монахи с брезгливыми гримасами поставили меня на ноги, маэстро очень артистично произнёс, осматривая меня с головы до ног:
— Так, это то, что я ищу уже три года! У меня нет времени делать эскизы — немедленно ведите его в мастерскую!
   Нам нужно было продержаться три дня. Настоятель, увидев опустившегося бродягу в мастерской, поверил в то, что Леонардо наконец нашёл натурщика, и оставил его в покое. И три дня мы делали вид, что маэстро пишет с меня образ Иуды.
   На самом деле на картине появился образ, кардинально отличный от моего грима — не лицо бродяги, а трагическая фигура человека, раздираемого внутренней борьбой. Леонардо не просто писал Иуду — он запечатлел борьбу света и тьмы в человеческой душе.
   Первый день начался с необычного ритуала. Леонардо, прежде чем прикоснуться кистью к фреске, сложил руки в молитвенном жесте и на несколько минут замер с закрытыми глазами. Затем, едва касаясь поверхности, провёл пальцами вдоль контура фигуры Иуды, словно настраиваясь на нужную волну.
— Видишь, Макарио? — тихо произнёс он. — Я не просто наношу краску. Я вдыхаю в него жизнь. Каждый мазок должен нести частицу истины о том, что происходит в его душе.
Он работал медленно, почти медитативно. Один мазок — пауза. Ещё один — глубокий вдох. Я сидел в углу, стараясь не мешать, и наблюдал, как постепенно меняется выражение лица Иуды: из карикатурного злодея оно превращалось в портрет человека, терзаемого мучительным выбором. В отблеске свечи тень от руки Христа легла на лоб Иуды, будто благословляя его даже в момент предательства.
 
На второй день Леонардо попросил меня спеть.
— Твой голос, Макарио, — это камертон чистоты. Он поможет уравновесить то, что я вкладываю в образ Иуды. Пусть свет твоего альта коснётся тьмы, которую я создаю.
Я запел псалом — тихо, почти шёпотом. И с каждым звуком замечал, как смягчаются линии на фреске. Леонардо работал, прислушиваясь к мелодии, и его кисть двигалась в такт музыке. Тени вокруг Иуды стали глубже, но в глазах появилась искорка — проблеск раскаяния, намёк на возможность спасения.
Вечером маэстро устало опустился на скамью:
— Ещё один день, — сказал он. — Завтра завершим. «Эмаль» должна закрепиться. Она не высыхает, как краска, — она созревает. Как вино, как мысль, как любовь.
 
Третий день настал пасмурный, с тяжёлым небом над Миланом. Леонардо велел закрыть все ставни, оставив лишь узкий луч света из верхнего окна. В полутьме фреска казалась живой — апостолы будто переглядывались, а тень за спиной Иуды шевелилась, словно дышала.
 
Маэстро достал флакон с «эмалью» — тот самый, прозрачный, с едва заметной радужной искрой.
 
— Сейчас, Макарио, —
прошептал он. — Сейчас мы нанесём последние штрихи. Не для глаз — для души. Смотри внимательно.
Он обмакнул тонкую кисть в жидкость и начал наносить едва заметные точки вокруг фигуры Христа — над головой, у сердца, на руках. Затем — несколько точек напротив Иуды, как бы соединяя их невидимой нитью. В тот момент я заметил, что луч света из окна падает прямо на лицо Иуды: одна половина освещена, другая — в тени. Словно сама природа подчёркивала двойственность его натуры.
— Что это? — не выдержал я.
— Символы, — ответил Леонардо. — Не буквы и не знаки, а ощущения. Любовь, сомнение, прощение, страх… Те чувства, что связывают их навеки. Видишь ли, Макарио, в старину мастера искали способы продлить жизнь красок: добавляли яичный желток, мёд, даже капли вина. Я пошёл дальше — создал состав, который помогает передать не цвет, а состояние души. «Эмаль» закрепилась  за эти три дня — она впитается в саму суть фрески. И тогда, даже когда краски поблекнут, эти ощущения останутся. Люди будут их чувствовать, даже не понимая почему.
   Я стоял, затаив дыхание, и вдруг уловил едва заметное сияние вокруг фигур — не физическое, а какое-то внутреннее. Будто фреска засветилась изнутри теплом и печалью одновременно. В этот миг я отчётливо увидел то, чего раньше не замечал: в глазах Иуды читалась не только алчность, но и глубокая, безысходная тоска — тоска человека, осознавшего свою ошибку слишком поздно.
 
— Получилось, — выдохнул Леонардо. —  Теперь «эмаль» совершенна и она  будет жить, пока есть те, кто способен её увидеть. Но запомни, Макарио: секрет не во флаконе. Секрет — в том, кто и как пишет. Если творишь с любовью, с трепетом перед Создателем, с молитвой в сердце — твоя работа обретёт вечность.
 
Маэстро бережно убрал флакон в потайной ящик, закрыл его на маленький ключ и спрятал ключ в складках своего камзола. Затем устало опустился на скамью и провёл рукой по лицу.
— Вы устали, маэстро, — тихо сказал я. — Позвольте мне проводить вас домой?
— Нет, друг мой, — улыбнулся Леонардо. — Я останусь здесь ещё ненадолго. Хочу побыть наедине с ней… с этой молитвой, которую мы создали вместе. Ступай, Макарио. И помни: истинная красота всегда требует жертвы. Ты пожертвовал своим обликом ради искусства сегодня — и тем самым помог родиться чему;то великому.
   Я поклонился и направился к двери. Уже на пороге обернулся и посмотрел на фреску в последний раз. В отблесках угасающих свечей фигуры апостолов казались живыми, а взгляд Христа был направлен прямо на меня — с любовью и пониманием. И в этот миг я заметил ещё одну деталь: тень от руки Христа, падающая на лоб Иуды, напоминала едва заметный крест — словно знак того, что прощение возможно даже для предателя.
 
  Меня разбудил пронзительный звонок телефона. Резкий звук ворвался в тишину современной квартиры, вырвав меня из мира XV века. Я моргнула, пытаясь осознать, где нахожусь: передо мной был экран ноутбука с открытой страницей о «Тайной вечере», а за окном гудел современный Милан — сигналят машины, спешат туристы, звенит трамвай.
 
Спустя пятьсот лет я стояла перед «Тайной вечерей» в реальной жизни, в церкви Санта;Мария;делле;Грацие. Фреска поблекла, местами осыпалась, но что;то в ней оставалось неизменным. Я подошла ближе, вглядываясь в детали. И вдруг уловила то самое едва заметное сияние — не яркое, не бросающееся в глаза, но ощутимое, если смотреть не глазами, а сердцем.
 
Мой взгляд остановился на лице Иуды. Несмотря на осыпавшуюся краску, в его глазах читалась та самая тоска, которую я заметил тогда, в мастерской Леонардо. А тень от руки Христа всё так же падала на его лоб, образуя едва заметный крест.
 
«Как она изменилась с тех пор! — подумала я. — Фреска поблекла, местами осыпалась, но что-то в ней осталось неизменным…»
 
Я улыбнулась. Какая разница, какой она будет ещё через пятьсот лет? «Эмаль» не пропадает. Она совершенна. Потому что она — не краска. Она — одухотворённость, рождённая любовью и верой. И она живёт вечно — в сердцах тех, кто готов её увидеть.