Гарри Лебедев. Смещу я даты кривизной орбит

ГАРРИ ЛЕБЕДЕВ: «СМЕЩУ Я ДАТЫ КРИВИЗНОЙ ОРБИТ…»
(15 октября 1935 – 11 мая 2015)
http://stihi.ru/avtor/vasa1973

К 90-летию со дня рождения замечательного ростовского поэта Гарри Лебедева

А у смелых
простые планы.
На валких мостиках –
капитаны!

И жгучий ветер,
и ветер промозглый
их продувает до самого мозга.

На случай трудный –
солёная шутка.

На случай грустный –
старая трубка.

Пожалуй, самое трудное и даже невероятное, что можно себе представить, говоря об этом человеке, – это представить его немолодым, представить его пожилым, одряхлевшим, выжившим из ума дедком, состарившимся брюзгой или же скучным солидным господином преклонных лет…
Но представить себе, что он умер, невозможно вовсе. Просто невозможно – и всё! Потому что его энергии – молодой, положительной, напористой и оптимистичной – и сильнейшего заряда бодрости хватало не только на него самого, но и на всех, кто оказывался с ним рядом, в этом эпицентре неповторимого живительного ключа, бьющего особым светом, при котором не требовалось уже иного освещения. Щедрость его души, постоянно готовой отдавать и делиться, была поистине безгранична.

…место знаю такое, где холм за холмом,
где весёлое солнце, когда и не ждали,
вдруг наткнётся на тучу. Колючим дождём
окропит и одарит прохладою дали…
………………………………………….
И не станет на свете тоскливых смертей,
и за жизнь будут только суровые битвы.
На покатой земле лошадей и людей
лишь во здравие станут вершиться молитвы!..

Гарри Лебедев. Гарри. Гарик. «Гаррррька» – как он сам дурашливо-раскатисто любил произносить своё имя. Он вообще умел быстро переводить собеседника из пластов угрюмого самокопания и социальных рефлексий в совершенно другие душевные состояния, в иные категории бытия с помощью юмора, который безотказно служил ему всю его жизнь.
Когда речь заходила о сложностях и перипетиях действительности, о каком-нибудь очередном подлеце или чиновничьем беспределе и несправедливости, Гарри мог иногда, чтобы закрыть неприятную тему, забавно пошутить. «Ой, Лерка! – произносил он вдруг смешным высоким голоском. – Я же человек культурный, ты же знаешь! Я же плохих слов не употребляю! Обычно я в таких случаях, – и тут он начинал комично грассировать, – говор-рю по-фр-ранцузски: «А пошли они все в жё-о-о…»
Он любил поюморить. И здесь основной фишкой, отличием, достоянием его и как человека, и как поэта была, безусловно, потрясающая самоирония – удел, как известно, мудрых. Оттого и рождалось вот такое:

…разлюли-люли, малина,
кот наплакал, ёрш сказал…
Нету счастья половины –
я же, дурень, это знал…

Юмор – это особая философия жизни, народная глубинная золотая жила, помогавшая ему держаться на плаву, как бы ни складывалась судьба, какие бы трагедии и разочарования ни ожидали на пути. Юмор давал мощное начало его творчеству, также корнями уходящему глубоко в народную почву, откуда питалось великой энергией русского эпоса и прекрасного богатейшего источника просторечий, блестяще переводимых Гарри Ильичом на язык современной поэзии:

А нам не воду,
нам сосну
ублажать-неволить.
Нам всё лето не соснуть –
подремать,
не более.

Не мани взглядом,
вдовая рыбачка!
Греха
пока
не надо:
святое дело начато!
………………………
То ли чаица кричит,
то ль шелоник свищет.
А у лодьи
важный вид –
кораблище!..
(Из маленькой поэмы «Сотворение лодьи»)

Мы познакомились году в 2007-м, когда я работала редактором в ростовском литературно-художественном журнале «Дон», а он приносил подборки своих новых стихов для публикаций. Редактировать его стихи было одно удовольствие, потому что он обнаруживал постоянную готовность к сотрудничеству, потому что сам никогда не останавливался на достигнутом и продолжал пробовать слово на вкус и на цвет даже тогда, когда, казалось, стих полностью завершён. Если же ему удавалось найти точный по смыслу образ или услышать тот самый нужный ритм, который вначале никак не давался, он радовался совершенно по-детски. А вернее – по-поэтски. Потому что, наверное, таким и должен быть настоящий поэт – нервным, всегда чутко настроенным только на свою волну, перегруженным образами, рифмами, темами, наблюдениями, а ещё – безумно счастливым, если вдруг получается результат, который знает и провидит только он один. Счастливым даже не как ребёнок – а как открытая миру душа, не имеющая возрастных лимитов.

…в тишине так явственно я слышу,
как восходит первая трава,
как росток плюща ползёт на крышу,
как весна – в который раз! – права.

Нас сблизили и совместные поездки на различные выступления по случаю поэтических праздников, проходящих в Ростовской области, или встреч со студентами… Мы выступали перед самыми разными аудиториями в Ростове, в Шахтах – в филиале новочеркасского Политехнического университета, ежегодно бывали на «Поющем лете» памяти поэта Бориса Примерова в станице Мечётинской Зерноградского района... Я всегда с улыбкой наблюдала за ним. Он старался обогреть каждого, утешить, развеселить, приободрить. А когда подходил момент его выступления – собирался, подтягивался, становился крайне серьёзным. В глазах появлялось выражение, словно он смотрит куда-то сквозь реальность, видит нечто, неразличимое другими в кромешной тьме. И он, без сомнения, видел то, что предназначено было разглядеть только ему одному.
Удивительно читал он свои стихи: изумительно изящно и по-актёрски точно интонируя заковыристые диалоги и короткую строку, в которой так непросто удержать длинное, долгое дыхание мысли и свободную реку сюжета… Какими бы ни были сложными и многострофными стихотворения – всегда наизусть!

…стихи начинаются с поиска,
стихи начинаются с риска,
талант – это рельсы под поезд,
идущий неблизко…

Мне и прежде казалось, что чтение собственных стихов на память – удел больших поэтов, пишущих поистине кровью, а не стилом, а уж тем паче не компьютерной мышью. «Головные» поэты своих стихов не запоминают – их образы тщательно выстроены на бумаге, многократно выверены, переписаны, взвешены… В конечном итоге автор уже и сам не помнит, какой из вариантов он оставил как основной, какие из слов выбрал как наиболее удачные. Вот и читает свои вирши «по бумажке» – в рукописях или в изданной книге. Те же поэты, чьи стихи будто не создаются мучительным процессом умственной деятельности, а летят, крылатые, рождаясь здесь и сразу, получаясь живыми, дышащими, тёплыми, – обычно помнят свои творения наизусть. Нет, конечно, они тоже оттачивают каждую фразу, тоже работают над пластичностью строфы, тоже изводят «единого слова ради тысячи тонн словесной руды»! Но это идёт не от разума – а от внутреннего тонкого поэтического слуха, не позволяющего сфальшивить ни в одном звуке.
Так писал и Гарик.

…а знаешь, в общем-то, ответов нет
ни на один из каверзных вопросов:
а сколько проживу на свете лет?
с каких судьба столкнёт меня откосов?

А знаешь, в этом есть великий смысл!
Как будто вечность нам дана в подарок –
неторопливо созревает мысль,
и зов любви до смерти нашей ярок…

Я говорю «Гарик» – и я его действительно так называла по сильнейшему настоянию его, по нижайшей его просьбе. Не хотел он быть «Гарри Ильичом» для близких ему по духу людей, хотел быть «Гариком» – своим, родным, понятным, доступным, не отделённым возрастной пропастью. Потому мне и вправду всегда казалось, что он или мой ровесник, или чуть-чуть моложе… И на самом деле, что для Поэта – разница в какие-то двадцать, тридцать, сорок лет, когда он прозревает столетия? Тот, кому подвластны тайны мира, связи времён и сокровищница слов, станет ли обращать внимание на такие мелочи, как разница в два-три поколения? Для Гарри Ильича не существовало таких безделиц. Его ощущения природы и границ духовного простирались гораздо выше и надмирней, чем общепринятый земной человеческий возраст. Как у Марины Цветаевой: «Двадцатого столетья – он, / А я – до; всякого столетья!»
Его свободный диалог со временем, конечно, сокрыт был во многих стихах – а может, как раз не сокрыт, а только закодирован, чтобы когда-нибудь вернуться к людям расшифрованным, прочитанным и узнанным:

…Законы очевидные отрину:
смещу я даты кривизной орбит
и в точке встречи озарю кончину,
сгорю отчаянно – шальной метеорит!

Ещё один штрих присущ Лебедеву-поэту – он почти всегда начинал стихотворение с отточия. И завершал (вернее: не завершал вовсе!) – многоточием. Если следовать известному определению, что «многоточие – это следы на цыпочках ушедших слов», то здесь очень чётко прослеживается авторская позиция: стихотворение, как жизнь, приходит из небытия и уходит в неизвестность. Стихотворение – словно часть огромной словесной системы, словарного пространства, а вовсе не законченное целое, словно рождённая чувством мысль, не имеющая начала и конца. Нечто подобное можно наблюдать в творчестве Ахматовой: её стихи зачастую тоже как будто не начинаются с начала, а кажутся высвобожденными из контекста жизни, точно взяты уже из какого-то незримого пространства – естественно родившиеся, а не нарочито слепленные… Но Гарик пошёл дальше в этом направлении, в совершенстве овладев искусством брать из контекста бытия нужный в данный момент кусок, выхватывать необходимый именно сейчас отрез поэтической ткани и лёгкой иглой своего непревзойдённого мастерства шить из неё маленькие шедевры…

…Ворон, лихолетий птица,
опускает два крыла…
Расцветал салют в столице,
а у нас сирень цвела…

Вот таким – лёгким, парящим над суетой, безгранично добрым, глубоким и мудрым, существующим в своём космосе, куда не вхож никто, но которым он щедро, роскошно щедро и абсолютно бескорыстно, делился с нами посредством стихов – и в то же время рубахой-парнем, весёлым и наигранно-беззаботным, – он и останется со мной до конца. И я буду жить, сколько отмерено, по-царски обогащённая кислородом лебедевской строки, словно и не написанной им, а с отеческой нежностью взятой побаюкать у народа – да и приснувшей на его добрых руках…

И почитаю каждый вздох за чудо,
а опыту, что жизнь дарила впрок,
всё удивляться буду я, покуда
закончится отпущенный мне срок…

Одного не учёл, произнося это, Гарри Ильич – что срок истинного поэта не заканчивается с его земным уходом, ведь стихи его живут бесконечно. В книгах. В нас. В невидимом информационном эфире, который гораздо совершенней и тоньше, чем сеть Интернет. Который навсегда теперь вдохнул и вместил в свою матрицу все до единой лебедевские крылатые строки.
И да будет так.

Валерия САЛТАНОВА,
г. Ростов-на-Дону

Фото автора.


**************************

* * *
...если жизнь мне подарит охапку
полновесных во здравии лет,
скину я в благодарности шапку:
ничего распрекраснее нет!
Хоть и знаю, как подлость лютует,
породнившись с изменой друзей,
как кричала неправда «ату!» ей,
чтоб добила меня поскорей.
Знаю, как от такой круговерти
очень рано белеют виски.
Не отправить печали в конверте,
запечатав печатью тоски!
Да и мало ль чего ещё знаю...
Если будет подарок, приму –
хоть не всё в тебе, жизнь, принимаю,
хоть не всё в твоём ладно дому...

* * *
…открывается много дорог,
Но скажи мне: где наша дорога?
И не знаю я, с нами ли Бог,
только плохо России без Бога!..

* * *
...разлюли-люли, малина,
кот наплакал, ёрш сказал...
Нету счастья половины –
я же, дурень, это знал.

Я же знал, и строил плаху,
и, смеясь, мостил костёр,
так картинно рвал рубаху,
ногтем пробовал топор.

Всё-то думал: шутки ради
филин кликал мне беду.
Развернусь, как на параде,
от тебя легко уйду...

Ветром сорвана рубаха,
сыплет искрами костёр,
холодит смертельно плаха –
опускается топор!..

* * *

...В России ещё брезжит свет,
есть ещё пути и дороги к спасению...
Николай Гоголь

...привыкли жить в стяжательстве и блуде –
мошна набита, и набит живот.
Самоуверенности вашей не убудет,
и в этот раз решили: пронесёт!
Отгородились каменным забором
да стражею с раскрытой кобурой –
и молитесь откатам и поборам,
окружены гламурной мишурой.

Подстраховались грамотой охранной,
и нужных вам вы ублажили всласть,
мечтая рьяно поздно или рано
охапкой полной заграбастать власть.
Подмять хотите под себя Россию,
ощерились на весь на белый свет.
Вам по фигу, что бед дожди косые
секут народ какой десяток лет!..

Вот только вы ко мне с какого боку?
Вы на другом откосном берегу.
От вас моей стране не будет проку –
вы как собака на своём стогу.
Ведь вам плевать на Родину святую –
прожрали и распродали её,
хохочете, транжиря и воруя,
обрыдшее народу вороньё!

Жируйте, упиваясь сладострастьем!
Вам не учуять и не углядеть,
как вами ж сотворённые несчастья
заставят зазвучать набатов медь...
И слышу я сквозь ветры ледяные,
сквозь тишину полей и леса шум,
сквозь гуд толпы и шорохи ночные,
как плачет в люльке новый Аввакум...

* * *
...смех мой вырван,
как стрела из раны, –
уходящее щемит тоской...
Осенью, когда закаты рдяны,
по окраинам бродил с тобой:
вдоль заборов, что меня не выше,
и ворот, кривых от непогод,
за которыми семейство вишен
по весне так розово цветёт.
И казалось, только здесь осталась
капелькою маленькою Русь –
белые платочки и усталость
лузгающих семечки бабусь,
белобрысость пацанов патлатых,
косы у веснушчатых девчат,
и герань на окнах в старых хатах,
голубого неба неохват...
Утвердившись на жердине ветхой,
раннему поверив фонарю,
нам петух с чернильною отметкой
прокричал вечернюю зарю...

* * *
…ещё длинны полуденные тени,
и по утрам к деревьям льнёт туман,
персидские и прочие сирени
в набухших почках копят свой дурман.
Синица мне милее птицы райской –
ведь зиму пережили вместе с ней!
Сквозь смог доносит ветер от Батайска
дыхание оттаявших полей.
Ворона хорохорится на ветке,
и воробьи усеяли орех,
а из открытого окна соседки
ручьём стекает серебристый смех.
Пускай и тёплых дней пока что мало,
но заморозков нет давно уже –
девчушка со скакалкой пробежала,
живущая на пятом этаже.
Две дворничихи ссорятся, сгребая
с газонов прошлогоднюю листву.
И скоро срок для Пасхи и для Мая,
уж если говорить по существу…
Как радуюсь всегда я дня началу
(по прошлым не тоскую временам),
стихотворенью, зреет что помалу,
в голубизне плывущим облакам!
И почитаю каждый вздох за чудо.
А опыту, что жизнь дарила впрок,
всё удивляться буду я, покуда
закончится отпущенный мне срок…
И лучшего мне пожелать едва ли:
чтоб было на душе у вас легко,
чтоб год за годом утром открывали
глаза навстречу миру широко!

* * *
…расселись все по струнке мы,
торжественный наш вид.
Бабулечка с оклунками
рядком со мной сопит.
Бежит «Икарус» с живостью,
уютно дребезжит.
На пару дней на жительство
я поменяю вид.
И воздух загазованный,
и толчея – прощай!
Хочу увидеть снова я
потерянный мой рай!
Там здравствуются радостно,
знаком иль незнаком.
Спокойно там и благостно
под вишней за плетнём.
Там запахи неновые
опары по утрам.
Корзины ивняковые
в подвале по углам.
В них с лета урожайного,
конечно же, не пыль!
От пацанвы там тайное –
пузатая бутыль.
Там горизонты цельные –
никак к ним не дойду!
Там пчёлы над люцерною,
там окуни в пруду.
Там гуси, шеи вытянув,
прохожему шипят.
Там окна, зенки выпучив,
от солнышка горят.
Перед двором на лавочке
спокойно там курить.
Там девушки, как павочки:
нельзя другими быть!
Там други закадычные
ладонь до боли жмут.
Там все к труду привычные,
и нет ленивых тут.
Там конь – глаза печальные,
и тузик на гумне…
Там что-то изначальное,
что до сих пор во мне…