Ёлки-палки

   Валька воспитывала троих. Одна. Все трое были нагуляны. Первого, Бореньку, она придумала в девках от Пашки-фина, было ей тогда почти семнадцать. Работала в соседней деревне поварихой в детском садике. С работы ездила на попутных. Несколько раз подвозил Пашка - и вот...
   Со вторым, Кирюшкой, посложней вышло. Надоело Вальке за семьдесят рублей туда-сюда мотаться, пошла работать дояркой на Понизовскую ферму. А скотником там был Ромка-цыган. Сначала Вальке тяжело было работать с непривычки-то, корма носили вручную: сена, соломы - это ещё ничего, а попробуй силоса натаскать, по корзинке - и то тридцать корзинок надо. Спасибо Ромке - помогал, молодец! Незаметно ухаживать начал, ласковые слова говорить, и по-русски, конечно, и по-своему. Скажет какое-нибудь слово непонятное с улыбочкой и доказывает, что это «драгоценность» значит. Чёрт его знает - может вовсе и не драгоценностью называл, а последней проституткой. Потом приставать стал (безусый чёрт, а всё туда ж глядит). Доприставал. Завалил как-то на сено и снасильничал – какой-никакой, а мужик всё-таки. Валька плакала. А что было делать? - Только и оставалось плакать. Не пойдёшь же по деревне орать, что изнасиловали. Хм, девушка что ли? Забрюхатела. Почему аборт не сделала? А и сама не знала почему. Не сделала - и не сделала....
   Пришёл, отслужив в армии, Толька Макрицын, схлестнулся с ней, женился даже, а через семь месяцев после знакомства, ёлки-палки, она родила вдруг. Толька не удивился: не доносила, что ж - работа тяжёлая. Из роддома Валька ребёночка брать отказалась - говорила, что урод народился, но врачи в контору позвонили и сказали: "Никакой не урод, нормальный здоровый мальчик, нерусский только, черненький". Да-а. Толька сначала - вроде ничего, на словах даже усыновил Кирюшку, а потом запил, на танцы стал ходить, девчонок провожать, дома не ночевал. На ферму приходил, алименты с Ромки требовал на водку себе. Тот, дурачок, давал сначала, боялся его, а потом сказал: "Присудят - буду платить, а не присудят - пошёл к чёрту!" Ну, какая это жизнь? Выгнала Валентина недавнего своего «защитника белобрысого» к чёртовой матери  и не подпускала больше к себе никогда… на людях.
   Надо сказать, что мужики приставали к ней вовсе не потому, что она повод давала. Нет. Просто потому, что красивая была и "карахтером" слабая.
   Родители Валькины жили в этой же деревне, на другом конце только. И когда она приносила ребятишек, чтоб присмотрели, батя бранился: «Не-е. Нет ума - считай, калека! Свово не вложишь. А ещё учили десять годов! Зря учили. Не тому учили. Сам-то я за свою жизнь одного карандаша не списал, а в глаза глядеть никому не стыдно было. А тебе не стыдно? Мне вот теперь стыдно... за тебя». Мать жалела. Тоже поругивала, но реже.
   Начальство Вальку не любило за язык её. Поскользнулся как-то зоотехник и шлёпнулся в жижу навозную; другая б прошла, будто не видит, всем было неловко как-то, а Валька – не тут-то было – расхохоталась до слёз:
- Снимай штаны, Аркадий Иванович. Снимай, пойдём в подсобку, простирну. Ну, чего ты стесняешься? Стесняться будешь, когда по деревне в обмаранных штанах пойдёшь на планёрку в кабинет директора.
   Зоотехник злился. И бригадир злился. Ещё сильней, чем зоотехник. Бригадиру Валька вовсе проходу не давала:
- Ах, Фёдор Фёдорович пришёл! Феденька, а с чего бы это у нас силос одеколоном пахнет? Или это от тебя так несёт?! Ну-ка, ну-ка...
- Брился...
- Кишки брил, что ль? Изнутри пахнет-то. Ты чего добрился и корешок, поди, отвалился. Анька твоя уже мечется, места себе не находит, злая, как пантерина, ей-бо.
- Ты, зато не мечешься. Тебе, вон, наметали... Таскаешь за собой мальков-то; корова боднёт, а я потом отвечай! - надседался бригадир.
На что Валька спокойно отвечала:
- Ничего. Пусть привыкают... Корова не дура - не боднёт.
   Вот так помаленечку она и жила, работала. Всех любила. Всех жалела. Терпеть не могла только, когда называли её матерью-одиночкой, обижалась: «Да, мать я, но не одиночка. Какая ж я одиночка, если нас трое?!» Алиментов ей никто никогда не платил, стыдно было в суд подавать - в суде надо подробности рассказывать. Товарки научали: «Заяви ты на них на обоих. Пусть платят! Ишь, каки-ие!». И она написала заявление на Тольку. Чтоб они в навозный отстойник провалились, товарки эти! Валька немножко надеялась, что он усыновил вроде бы, а в суде сказали: пусть платит тот, кто, извините, сделал - кто отец, то есть на того и подавай. Да, так и сказали. А на Ромку-цыгана она подавать не хотела: он ласковый, помогал частенько. С Ромкой она продолжала потишком не только на улице встречаться, хоть у него уже дочурка Жасмина была от жены законной.
   Приехал по весне в совхоз новый крановщик Сенька Карел. Познакомились с Валькой и стали вскоре жить вместе. И хорошо, вроде бы, жили, но недолго. Поехал Сенька на уборку в Казахстан, на машину новую позарился и подзаработать побольше захотел. Подрался там. Четыре с половиной года дали. Валька на суд ездила. А месяца через четыре после этого Олежек народился. Старухи подсчитали, ёлки-палки, не от Сеньки - от Тольки, скорей всего - светленький. А с другой стороны, и Валька-то светленькая,так что может, и от Ромки опять. О, дела! Ни один следователь не разберёт такие дела.
   Так и жили вчетвером. Семья! И хоть бы один из деток на неё был похож. Так нет. Родненькие все трое: и рыженький, и чёрненький, и беленький - в мужиков, ухажёров Валькиных удались, и сами все мужики – сила!
   А Сенька куда делся? Вернулся. Потом опять куда делся? Смылся. В баню часто ездил в соседний посёлок.
   Вот и всё, пожалуй, и ничего тут особенного. Поговорили-договорили и замолчали. Только когда песню по радио слушали: «А другой был чёрным-чёрным у неё, чёрным, будто обгоревшее смольё...» - смеялись всё время, про Вальку песня, - говорили.
   Бывали, конечно, долгие дни и даже месяцы, когда Валька оставалась без очередного мужа или сожителя. Бдительные соседки сразу же наперебой советовали: «Замуж... замуж тебе, девка, срочно надо выходить, от греха поберечься». Она смеялась только: «За кого? Все хорошие живут уже, гнёздами живут, а плохие... на что они?»
   Вскоре после родов с Ванькой из соседней деревни Колотилово жить стала, но тот со временем стал её поколачивать, потом уволился из совхоза и уехал. Были и ещё...
   Ой, как-то после Нового года Васька припёрся, и, чёрт знает, как так получилось, что Катерина, жена Васькина, застала их прямо в постели. «И дверь, вроде, запирали... Ай-яй-яй!...» Катерина тогда каблуком тут же снятой со своей ноги туфли Вальке голову и продолбила. Сшивали в двух местах. Мужики все смеялись, и Васька смеялся. Бабы не смеялись – насторожились, ощетинились, пуще прежнего стали за мужьями присматривать. А Вальку невзлюбили, многие даже здороваться перестали, встретят - отвернутся, будто и не знают вовсе. За этот случай Вальке тоже стыдно было, стыднее, чем за все другие...
   Правду про неё говорили: мужиков видела столько, сколько шишек на ёлках, что шумят в центре деревни возле магазина.
   Детишки растут.
   Ёлки шумят.
   Шишки висят.
   До нас висели и после нас будут...