За робкий, застенчивый смех

А какая девушка ему нужна? Господи, как же интересно! Как бы хотелось, чтобы он влюбился до потери памяти, чтобы ни о какой работе думать не мог. Ооооооо...хоть в кого-нибудь, кем бы она не была! Кирилл, пожаааалуйста! Влюбись! Ну что такое человек без любви, а? Просто гора костей и мяса. Кости и мясо. И разве будет важно через 20 лет, что ты привез плохие платы? Разве будет важно, что моноблоки не продавались. Ооооо, неееееет. А вот если ты встретишь ту самую, то через 20 лет будет важно даже, что на ней было надето в тот день. Да и сам день. Как же важен будет для тебя тот день. Когда было зябко и жутко холодно. Как-то по-особенному холодно, хотя на заводе холодно каждый день...
В лицо дул озлобленный, нервный ветер и било мелкими полукаплями-полуснежинками, которые, как вечно-голодные, вечно невыспанные слуги своего господина носятся в поисках добычи. Все листья уже давно облетели, если не по вложенному в них с рождения позыву, то от ярости накрывшей Минск в последние дни непогоды. Все. Кроме одного. Летит. И откуда он только взялся? Красный, с желтыми прожилками, даже с отметками былой зелени, как память о безвозвратно ушедшем лете. Такой здоровый, крепкий лист, нахально-свободно парящий над этой сырой, промерзлой землей. И хоть он явно бесит своей красотой и этот злостный ветер, и эти голодные снежинки, он прекрасен. Ничто его не волнует. И ничто не заставит его раньше установленного только им времени коснуться, нет, поцеловать ту землю, благодаря которой он вырос. Ты стоишь и любуешься этим листом, как будто что-то необычное в нем, как будто он не такой, как миллионы осенних листов, сваленных в гниющие кучи. Бред! И вот ты уже вернулся к своему обычному ходу мыслей, отвел глаза от злосчастного листа и - увидел ее. Как продолжение красно-желтого листового торжества эти огненные волосы. Разве бывает такой цвет? Крашеная, конечно. Но все равно. Она оранжевая. И почему она так смотрит на тебя? Наверно, видела, как ты палил на этот лист. Какие волосы! Интересно, а натуральный цвет какой? И почему она стоит тут одна? Без зонта. Дождь ведь..Дождь! Она ведь намокнет... Девушка! Вы кого-то ждете? - Уже нет. - Так...мм..давайте я проведу вас до метро – дождь же.
И она нырнула под зонт и как-то робко и отчаянно прижалась к твоей руке, с таким неловким смешочком. Ты помнишь? Конечно, помнишь. Алиса. «Если случайно назову ее Лизой, можно сослаться на то, что не расслышала», - подумал ты тогда. И почему? Тебе никогда и не хотелось назвать ее Лизой. Такого и быть не могло. Ничего общего. Не только с ней. Ни с одной девушкой на свете у нее нет ничего общего. Разве у кого-нибудь еще есть такие оранжевые волосы?
Ты запомнишь ее не из-за этих волос, не из-за дождя и даже не из-за этого листа, нееет. Ты запомнишь ее, потому что после нее жизнь перевернется. Все, казалось бы, дико важное. То, что волновало тебя все эти месяцы, из-за чего ты не спал, - все это станет таким спичечным, таким незаметным. Зато все эти театры, выставки, собрания книжных обществ, внезапно станут на первое место. Потому что она их любит. Это ее жизнь. Даже сосиски «Мишутка» приобретут какой-то смысл. Нет, не какой-то. У этого смысла есть имя. Алиса.
Эти долгие бессонные ночи станут бессонными не потому, что организм не дает тебе спать. Они станут бессонными, потому что она – дороже, чем сон. Бежать с ней по поколенному снегу, нырять в сугроб, а потом в ее волосы – пламень во льду…Разве не это счастье? Не то счастье, про которое пытаются снять хорошие фильмы и даже не пытаются – плохие?
Ты вспомнишь эти шершавые маленькие и некрасивые руки, которые почему-то всегда танцевали танцы в твоих руках.
И всегда этот робкий, застенчивый смех. Почему ей всегда так смешно? Откуда эта беззаботность? Если бы можно было полюбить человека за что-то, ты бы полюбил ее за беззаботность. А за что полюбила бы тебя она? О, нет. Если бы человека можно было полюбить только за что-то, она никогда не пошла бы с тобой под зонтом…
И через двадцать, и через сорок, и через шестьдесят лет ты будешь помнить эти оранжевые волосы и этот застенчивый робкий смех, под который она закрыла твою дверь. Дверь, которая могла спрятать смех, но не могла бы спрятать того, что прятал этот смех – горькое осознание того, что все закончилось…
Бессонные ночи останутся бессонными. И, вероятно, где-то так же одиноко летит красный, с желтыми прожилками лист. Просто в твоей жизни стало на немного меньше оранжевых волос. На немного. На целую жизнь.
Вот какой любви я тебе желаю, Кирилл. Вот такой.